Ведьмак: Меньшее Зло

Объявление

Добро пожаловать на форумную ролевую игру по циклу «Ведьмак»!
Время в игре: февраль 1272.
Что происходит: Нильфгаард осаждает Вызиму и перешел Понтар в Каэдвене, в Редании жгут нелюдей, остальные в ужасе от происходящего.
А если серьезно, то загляните в наш сюжет, там весело.
Кто больше всего нужен: реданцы, темерцы, партизаны, а также бойкие ребята с факелами.
18.09 [Важное объявление]
16.07 Обратите, пожалуйста, внимание на вот это объявление.
11.04 У нас добавилась еще одна ветка сюжета и еще один вариант дизайна для тех, кто хочет избежать неудобных вопросов на работе. Обо всем этом - [здесь].
17.02. Нам исполнился год (и три дня) С чем мы нас и поздравляем, а праздновать можно [здесь], так давайте же веселиться!
17.02 [Переведено время и обновлен сюжет], но трупоеды остались на месте, не волнуйтесь!
Шеала — главная в этом дурдоме.
Эмгыр вар Эмрейс — сюжет и репрессии.
Цирилла — сюжет, прием анкет.
Человек-Шаман — техадмин, боженька всея скриптов.
Стелла Конгрев — модератор по организационной части.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Ведьмак: Меньшее Зло » Потерявшиеся эпизоды » Так горек он, что смерть едва ль не слаще


Так горек он, что смерть едва ль не слаще

Сообщений 1 страница 29 из 29

1

http://3.bp.blogspot.com/-t_rp-_3GRs4/VkGYW8aqlRI/AAAAAAAAFXI/G-yg0hCZ_n4/s1600/Stanley%2BDonwood-%2BTrees.jpg

Место: чаща Межмирья
Участники: Кларисса (Францеска Финдабаир), Мартен (Ильвин)

Цикл должен замкнуться, судьба завершится, бегущие друг от друга встретиться, а проклятье вступить в силу.
[AVA]https://pp.vk.me/c637923/v637923034/11dca/VZjq-O0y3B8.jpg[/AVA]
[NIC]Кларисса[/NIC]
[STA]только не пройти тебе всех дорог[/STA]

0

2

soundtrack

И она бежит, сдирая локти в мясо, щиколотки в костяную крошку, бежит и спотыкается, рвёт джерси и падает, катится калачиком, раскидывает руки и водит по мокрым, слипшимся жахлым листьям; смотрит в небо.
Неба нет.
Там, где должна подпрыгивать на леске удочки выеденная сыром луна, там, где эдельвейсами должны распускаться звёзды, как дома, одни чертоги коряг. Древесина смеётся ей в лицо и отказывается выпускать; ну разве такое возможно?

Кларисса всхлипывает, прекращает имитировать снежного ангела на травяном покрывале, переворачивается на живот. Течёт тушь, текут слёзы. Страшно, одиноко и холодно. Левого плеча касается серебристая паутинка, липнет к волосам и въедается в скулу. Страшный сон, простые кошмары, как в детстве, когда она кричала, а потом мерно, безразлично наблюдала за тикающими напольными часами в кабинете психотерапевта. Сон не кончается, и сейчас, сколько ни царапай руки, проснутся она не может.
Вокруг одна чернь да мгла, её засасывает в пустынные негативы, глаза не могут привыкнуть к ночи, и она всё ждёт, ждёт света, ждёт тонкого аромата корицы и розмарина, ждёт, когда проснётся.
Кларисса верит в сказки, но сказки не должны быть такими. Ей приходится подняться, встать на четвереньки, отползти.

В вихрах запутываются поломанные веточки с мёртвыми, так и не распустившимися гнилыми почками; ей приходится выдирать веточки, ломать и хлюпать носом. Джинсы перепачканы, все в разводах грязи, отвороты порваны. Фуфайка долго не протянет, поэтому Кларисса кутается в лохмотья от кофты. Она пыталась выбраться, найти тропинку назад, но вместо того скатилась по оврагу, по щиколотку погрязла в болотистом месиве, потеряла сумку с термосом, фонариком, батарейками и рацией.
Где сейчас Кэмерон, где Фрэнк, как долго Алиса её ищет? Приходится массировать виски, успокаиваться.
Обычная экспедиция. Простой рейдовый поход, как всегда. Она просто заблудилась, отбилась от группы, повернула на развилке не к тому ясеню, а теперь замерзает.
Вокруг тишина, ватная, матовая, шероховатая. Ползёт мурашками, сковывает, связывает, и Кларисса перестаёт понимать, где право, где лево. Крутит живот, бурлит обеденный кофе. Нужно вставать. Нужно искать выход.
Нужно найти тракт, словить попутку, доехать... на шоссе... Кларисса подтягивает коленки к подбородку и размазывает жалкие остатки туши.

Ночью должны хлопать крыльями совы. Полевые мыши копошиться у корней. Лес должен жить!

Кларисса встаёт, шатается, ломает сучья, сшибает искрящиеся рубинами шапки мухоморов. Перелезает через порубленную берёзу, перепрыгивает ручеек и наталкивается на живого человека.
Глаза у человека горят огнём.
— А вы кто? - выпаливает Кларисса, трогая кончиком языка обожжённое нёбо. — Скажите, вы... вы знаете... в какой стороне Тинтерн? Мне нужно в отель, я... отбилась... Туристка я... Фестиваль у нас, съезд... Конф-ференция... Достану бесплатно географический атлас Королевства Великобритании XVII века и помогу стырить гобелен раннего Маннеризма из музея Виктории и Альберта!
Кларисса молчит, прекращает плакать и встряхивает волосами. Делает шаг назад.
Боится.
[AVA]https://pp.vk.me/c637923/v637923034/11dca/VZjq-O0y3B8.jpg[/AVA]
[NIC]Кларисса[/NIC]
[STA]только не пройти тебе всех дорог[/STA]

0

3

[NIC]Мартен[/NIC][STA]я заблудился в сумрачном лесу[/STA][AVA]http://i.imgur.com/8NH2u1X.png[/AVA]
Под рукой жухлая трава. Хрусткие ветки. Гниющая листва, нашедшая на земле последнее пристанище.
За спиной упавшее много лет — десятков, сотен лет — назад дерево, источенное червями и жуками, выдолбленное птицами, испещренное временем.
Земля здесь старая, проросшая насквозь корнями и камнями, древняя, помнящая зарождение мира.
Здесь осень.
Но если закрыть глаза, запрокинуть голову и только потом посмотреть вверх, то небо будет зимним. Древним, как сама земля, и даже древнее.
Исчерченным зигзагами созвездий, пересеченным падающими звездами, поблекшим под вечным светом луны и солнца. Старым, истрепавшимся — лохмотья мира, не греющие в стужу, не спасающие в пекло.
Он не смотри вверх уже давно. Уже очень, очень много лет.
Там, наверху, нет никого, кто ответит «За что?».
Мартен, впрочем, знает это и так.

Стряхнув пепел, затягивается и тушит окурок о жухлую листву.
Оставляет там же.
Вдалеке слышен треск ломающихся веток. Мартен прикрывает глаза, а когда открывает их, он уже не один.
Он помнит многое. Особенно этот лес.
Он не меняется никогда, остается константой мира, который уже давно сдвинулся. Он остается точкой, где замыкается круг, где этот круг слабее всего. Центр урагана — его самое спокойное место.
Много лиц, много имен, много миров.
Но взгляд остается тем же, и теперь, глядя в темные, широко распахнутые глаза, Мартен точно знает, кто стоит перед ним.
Имя неважно.
Но он поднимается и протягивает руку, прежде чем назваться.
— Я Мартен, — голос немного хрипит после нескольких часов, проведенных на голой земле, — и я не причиню тебе вреда.
Он говорит:
— Я ждал тебя.
Он говорит:
— Тинтерн теперь далеко. Но я знаю, как ты можешь вернуться.
Он просит:
— Не бойся меня.

Мартен приходит сюда сам. Когда он приходит сюда, он понимает, что шел он сюда всегда. Путь длиною в жизнь — и ты приходишь в сумрачный лес, предваряющий твой собственный ад.
Кости ноют после долгого сидения на холодной земле — ведь он давно уже не мальчик; иногда время не совпадает; иногда оно совпадает почти идеально.
Но это никогда не важно — за плечами обоих равное количество прожитых лет, пройденных дорог, обретенных потерь.
За плечами обоих каждый из них, оставшийся позади.
Он выбивает искру, закуривая, затягивается и протягивает самокрутку девушке.
— Тебе надо успокоиться, — говорит он, взглядом окидывает с ног до головы, разглядывая, и качает головой. — И умыться. Прийти в себя. Там недалеко был ручей, — Мартен снова смотрит на ее ноги и коротко хмыкает. — Впрочем, ты его явно видела.
Здесь тихо.
Кроме них двоих здесь нет никого.
И он видит страх в ее глазах и знает, что она понимает это. Что это неправильный лес.
Что это место, которого не может быть.
Не должно.
Мартен стряхивает пепел на носки сапог, прошедших не одну милю, вскидывает взгляд на небо и затягивается снова, прежде чем вновь протянуть сигарету незнакомке.
Небо здесь видно. Только надо знать, куда смотреть.

0

4

soundtrack

В старших классах Клариссу считали ненормальной.
Было, конечно, не как в потрёпанных обложках кинговских страшилок. В Порт-Офорде, Карри, штат Орегон, на тысячу человек приходилось с десяток фьордов, зато аж три полицейских наряда. Вместо экономики, общих спортивных сборов и докладов о внутренней политики Линкольна, Кларисса склеивала деревянные палочки, расправляла бумажки от китайских фонариков, строила драконов, химер, совсем уж непонятных существ с бочками и толкала. Существа ходили, оставляя длинные борозды на мокром графитовом песке, и стайки ребятишек сбегались, чтобы понаблюдать за выродками чудокаватой соседки.
В университете Клариссу считали просто странной, потому что все конспекты она аккуратно расправляла, сгибала вчетверо и вырезала снежинки нелепыми, тупыми садовыми ножницами. Из диплома получился трёхмачтовая шхуна.
В аспирантуре её начали сторониться, потому что профессорами древне-английской литературы приходят не для документирования биографии лепреконов.
Товарищи сейчашние считали причуды Клариссы забавными, всегда чутко ждали, когда же она домастерит воздушного змея и пойдёт запускать обёртку из фольги.

Есть разница между тем, чтобы складывать шпажки для канапе в троллей, управлять ромбом витражей и оставаться затемно в безмолвном лесу с незнакомцем в молочном дыме сигарет.

Ей ничего не говорит ни имя, ни облик, но она думает, что никогда не видела таких старых глаз. Перед нею не старик.
Когда она смотрит на пшеничные колосья в волосах, то вздрагивает. Кажется, она его боится.

Кларисса ковыряет каблучком землю. Стучит ребром. Намокшая глина врастает намертво и не поддается. Наконец, она решается и качает головой.
— Спасибо, я не курю.
Снова приходится поднять голову, словно ожидая ответа. Сердечко колотится игрушечным молоточком по резиновой наковальне, спешит выпрыгнуть, Кларисса жмурится и напоминает себе, что нельзя боятся людей; люди-то, в общем, добрые, просто надо найти подход.
Решается.

— Дяденька, — говорит Кларисса, тут же кашляет, — то есть, мистер. Я так понимаю, вы серийный маньяк.
Ей чудится, что корни орешника, в мозаике серых наростов коры, оплетают лодыжки, тянут в болото и мешают стоять. Блестит мутная дегтярная роса на чернильных лужайках травы.
— Я понимаю. У вас, вне всяких сомнений, плотный график, выборы жертвы, сборы досье. Но, понимаете, у меня завтра выступление. Важное. Если вы будете потрошить меня после, то это делу придаст большую огласку. Сейчас — ну никакой славы.
Тыльной ладонью она растирает малую косметику, морщится, пока топорщатся волосы. Вспоминает детскую песенку, считалочку, шепчет.

Лиззи Борден топор взяла
Невидимая игла вонзается под рёбра.
И сорок ударов матери нанесла
Фрэнк и Алиса отнимают друг у друга попкорн, порицают "Улицу Сезам", и она скоро будет.
Потом увидела, что натворила
Небо падает ей на плечи, душит, вешает на петлю.
И отцу сорок один раз топор всадила
Она внезапно решает, что должна помнить.
Помнить что?

— Так вот. Я с удовольствием стану вашей жертвой. Могу даже написать посмертное письмо... Будет вам и слава, и признание. Только, мистер, пожалуйста, ну не сегодня. Вы не понимаете. У меня доклад... Мне надо в Тинтерн! Пять миль отсюда же! Вы из графика не выбьетесь, подумаешь, через двадцать четыре часа нашинкуете печень знаками!
Кларисса скрещивает руки, угрюмо буркает что-то в землю и ждёт.
Мысль ускользает.

Квадраты и трапеции дыма согревают, жгут подушечки пальцев.
Ей очень-очень одиноко. Хочется бежать.
Лес уплотняется, пружинит спиралью.
[AVA]https://pp.vk.me/c637923/v637923034/11dca/VZjq-O0y3B8.jpg[/AVA]
[NIC]Кларисса[/NIC]
[STA]только не пройти тебе всех дорог[/STA]

0

5

[NIC]Мартен[/NIC][STA]я заблудился в сумрачном лесу[/STA][AVA]http://i.imgur.com/8NH2u1X.png[/AVA]
Здесь нет пяти миль, хочет сказать он. Здесь нет завтра.
Здесь есть сейчас, и в нем прошлое и будущее бегут цветной каруселью. И чем быстрее она бежит, тем глуше цвета, тем меньше видно.
Однажды цвета исчезают вовсе, и ты видишь воздух, в котором пляшут пылинки, ты видишь пшеничные колосья, ты видишь камень, древний, как сама земля, из которого она появилась.
Молочный дым вьется вверх, пепел оседает на носке сапога. Мартен затягивается снова.
Он ждал. Действительно ждал. Не раз и не два думал об этой встрече. Представлял. Размышлял. Пытался угадать, как все будет.
Пора привыкнуть, что загаданное никогда не сбывается. Или же сбывается слишком часто.
Они слишком часто встречались здесь, и он видел страх в темных глазах, и это тоже было когда-то. Из раза в раз.
- Я не собираюсь тебя убивать, - он устало смотрит на неё, кривит губы в улыбке. - Я уже сказал - я знаю, как дойти до Тинтерна. Возможно, если ты успокоишься, ты даже до него дойдешь. И успеешь к своей конференции, чем бы это ни было. Просто успокойся.
Мартен вздергивает бровь, глядя на бледное личико, испачканное краской и слезами, и ему становится даже немного мерзко.
Он ведь ждал. Все эти годы. Он помнил, он не сворачивал с дороги. Он шел туда, куда его вели.
Так почему же здесь он видит не того, кого должен был встретить?
Это ребёнок. Маленький, испуганный ребенок. И сначала он даже не верит, что это и в самом деле она. Он. Что это тот, к кому он сам приходит из раза в раз.
Она не знает, не узнает его. И от этого скверно становится внутри, от этого скребет сердце и то, что люди зовут душою, воет и сжимается в комок.
Он устал помнить все один.
- Давай начнем сначала, - Мартен кидает окурок на жухлую листву, стирает его в пыль подошвой сапога и делает шаг вперед. - Я Мартен. Я не собираюсь тебя убивать, нарезать твою печень знаками или заниматься другой подобной ерундой. В самом деле, ты часто видела маньяков, которые просто стоят, и курят, и слушают причитания жертвы?
Он смотрит на неё и видит блик на ноже, светлый, выгоревший на солнце камень, сквозь который, словно по жилам, бежит черная кровь.
Он видит пожарище, выгоревшее и безжизненное.
Мартен видит себя, поймав взгляд девчонки, и устало поднимает руки ладонями вверх.
- У меня нет оружия. Ножа или еще чего, неважно, - это ложь, но сейчас не имеет значения. - Там, позади, ручей. Думаю, тебе надо успокоиться, умыться, привести себя в порядок. Потом я помогу выбраться тебе к дороге.
Не имеет значения, куда идти. Главное - сдвинуться с места.
И Мартен не лжет. Он и в самом деле выведет ее к дороге.
Но она не вспомнит ее сразу.

0

6

Кларисса молчит, слишком долго, тянет с решением, мнётся. Чешет подбородок, хрустит лопатками, дышит бесцветным паром. Теряется, затем резко поворачивается вокруг оси и качается.
На центрифуге её всегда выворачивало наизнанку. Даже от любимой клубничной сахарной ваты. Сейчас скорость выше, безжалостней, глуше.
— Ты меня знаешь, — вдруг говорит она не своим, хриплым голосом, понукает плечами, скручивает локон в загогулину. — А я тебя нет. А должна.
И в этот момент картонный полукруг из хвойных разрезается на четвертинки, пронзается острим криком хищной птицы.
Здесь они разве водятся? Железные крылья стучат над головой, и исчезают также быстро.
Кларисса молчит.

Он говорит, что не причинит ей вреда.
Вещает, что не обидит.
Клянется взглядом, что выведет.

Слёзы становятся шероховатой калькой, она понимает, что настоящая дура. Каталась по оврагу как сыр в масле, раздирала одёжку в швабру, а теперь — теперь пришла.
Пришла куда, — мучается Кларисса, что здесь вообще происходит?
Вместо этого она констатирует факт: — Я подвернула лодыжку, — и искажается в гримасе. Наваждение, мираж проходит, накрывает волной тупой эйфории, и она успокаивается — на чуть-чуть.
— Там нет ручья, одна трясина по щиколотку. У тебя, Мартен, есть фонарик?
Что-то внутри подсказывает — батареек тоже нет. Снова горланит ястреб, она протягивает ладошку.
— Меня зовут Кларисса. Если правда поможешь, я буду... должна, наверное. И спасибо, что не собираешься делать из меня тушку фазана. Я невкусная.
Снова морозит глупость, снова дура, только не деться никуда. Что-то новое, неясное становится вдруг привычным. Дышится легко, свинцово.

В конце концов, выбора у неё нет. Есть только Мартен и тлеющая спичка в мокрой от грязи листве.
Пожалуй, она делает выбор не столько правильный, сколько нужный ей.

[AVA]https://pp.vk.me/c637923/v637923034/11dca/VZjq-O0y3B8.jpg[/AVA]
[NIC]Кларисса[/NIC]
[STA]только не пройти тебе всех дорог[/STA]

0

7

В прошлый раз было легче. В прошлый раз была ненависть, холодная, яростная, обжигающая своим холодом, отдающаяся звоном в ушах; но в прошлый раз они помнили оба, они узнали. В прошлый раз... Что ж, теперь у них есть шанс исправить все. Поступить верно.
Но этот шанс им дается каждый раз. И каждый раз они приходят к одному и тому же, и каждый раз все заканчивается одинаково.
Внутри тихо и пусто.
Там есть ручей, хочет сказать Мартен, просто ты не помнишь. Просто ты не знаешь, сто там ручей, ты знаешь, что это темный лес, где есть незнакомец и нет птиц и мышей; лес, где темно и страшно.
Ты знаешь меня, хочет сказать он, и делает шаг вперед, бережно сжимая дрожащую ладонь. Ты знаешь, просто ты не помнишь. Ненависть. Боль. Любовь.
Я для тебя никто, но ты знаешь, что должна меня помнить.
Все приходит со временем.
Но время беспощадно, и если ты не успеваешь за ним, остаешься там же, где его, время, потерял. Однажды, сделав новый виток, оно все равно тебя нагоняет.
- У меня нет фонарика, Кларисса, - раскатывается по языку рычание льва, шипение змеи. Чужое имя! Слишком длинное, слишком не то.
То, первое, имя было резче и ярче.
- Но скоро займется рассвет. Ты можешь опереться о меня, - Мартен криво улыбается, глядя на девчонку, и с трудом удерживается от вздоха.
В прошлый раз было легче. Намного.
Под ногами с хрустом ломаются ветки и листья; когда над лесом вновь раздается ястрибиный крик, Мартен вскидывается, вглядываясь в небо, и выдыхает сквозь зубы.
На какой же день появились птицы?
- Расскажи о себе, - говорит он, чтобы разорвать тишину, гнетущую и тяжелую. Они не знают друг друга - она не знает его - и не могут доверять. Вернее, он знает Клариссу - нет, имя должно быть другим, это чужое, это не то, - и потому не доверяет ей. Она не знает его - и ей нет причин верить ему. - Считай это возвращением долга.
Под левой лопаткой зудит, ноет, и это застарелая боль.
Он с ней уже почти свыкся.
За много веков ко всему привыкаешь.
[NIC]Мартен[/NIC][STA]я заблудился в сумрачном лесу[/STA][AVA]http://i.imgur.com/8NH2u1X.png[/AVA]

0

8

И она наливается латунью, рвётся картонкой, чихает, скрежечет зубами, потому что не может определиться, хочется ли ей провалиться в мокрую, облеплённую грязью листву или сбежать в ёмкий просвет меж стволами, а вместо того она инстинктивно стискивает жилистую сухую ладонь в ответ. На щеках выступают яркие гранатовые пятна.
Раскрывает пятерню, перехватывает длинные, шершавые пальцы, делает два круга подушечкой большого по косточке на запястье, тут же вздрагивает и прекращает.
И молчит.

Идти больно, одиноко, приходится изредка подпрыгивать на другой, почти здоровой ноге, и дороги Кларисса не различает. Каждый пучок мха симметричен другому, ни одно дерево не выделяется переплетением новым. Если, пока она бежала, тропинки менялись с каждым поворотом, то сейчас они как ходят в зеркалах.
Странный лес. То есть, странное у неё воображение. Придумывает невесть какую чушь и несёт пургу.
— Меня зовут, ну, вы уже знаете, — лепечет она, срываясь на хрип, — мне двадцать семь. Больше всего на свете я люблю собирать всяких фантастических зверюшек из палочек, а потом помогать им учиться ходить. Ещё я люблю запускать кораблики и воздушные бумажные самолётики. Все всегда ругаются, если какие-то важные документы, но... это ведь просто кусок бумаги, а так она плывёт или летает. Живёт. А когда в мае мне дают премиальные, я покупаю много-много китайских фонариков, зажигаю их и пускаю в небо. Просто так. Они как стая светлячков... Или миллионы звёзд. Мне кажется, это хорошо, когда звёзд становится больше. Тогда люди загадывают много желаний и, ну, счастливее становятся. Чуть-чуть.

Она скользит рельефной подошвой резины по гальке, перестаёт рваться вперёд и совсем полагается на чужую руку. Они бродят по зеркальному лабиринту, и он не меняется, а журчания воды не слышно.
Кларисса спокойна, а внутри всё кричит, что надо бежать.
Что кругу нельзя замыкаться.
Чушь. Пурга.
— Я исследую разные древние легенды, — добавляет она, наконец, — я учёный. Профессор. Преподаю в университете. Каждое лето езжу домой, это маленький городок на берегу океана, и все рыбаки. Там совсем мало людей, но я не люблю, когда везде машины... Когда все несчастные, особенно по утрам. А там все безразличные, даже вечером, даже со звёздами. И ничего интересного, в общем-то, у меня в жизни нет, зачем спрашивать?
Клариссе говорить легко, правильно; она почему-то знает, что Мартен будет слушать её. По-настоящему, и между строк тоже.
— А вы... расскажете о себе? Нет?
И кожа покрывается льдом. И сама она становится ледяной сосулькой.

[AVA]https://pp.vk.me/c637923/v637923034/11dca/VZjq-O0y3B8.jpg[/AVA]
[NIC]Кларисса[/NIC]
[STA]только не пройти тебе всех дорог[/STA]

0

9

Они идут, и тонкая ладонь в его руке дрожит; холодает - время близится к утру, и земля отдает скудное тепло, сохраненное за день. Когда рассветет, холодно станет совсем.
А может быть и боится - Мартен видит, какие взгляды она бросает по сторонам, пока они идут; и он не удивлен.
Его это немного... Раздражает. Потому что эта девочка - маленькая, тонкая и испуганная, глядящая по сторонам широко распахнутыми глазами, в которых плещется страх, - это все не то. Чужое, напускное, ненужное. Лишнее.
- Профессор. Зверюшки. Китайские фонарики, - Мартен говорит ровно, но это недолго. В следующих его словах отчетливо слышится насмешка - злая, продуманная, которую он ничуть не пытается скрыть. - Значит, ты у нас непонятая душа.
Мартен знает таких людей. Вечно несчастных, потому что их никто не понимает, ждущих от мира слишком многого - понимания, принятия, признания их особенными.
И такие люди его раздражают. Бесят. Они хотят слишком много - от жизни и от других людей - и не готовы ничего дать взамен. Или готовы, но не понимают, что их жертвы никому не нужны, никого не волнует небо, сияющие в нем звезды и фантазии, рождающиеся в голове.
Несомненно, прекрасные и одухотворенные, великие, но несбыточные, а потому пустые и глупые.
- Ты говоришь, что в твоей жизни ничего интересного нет. Это смешно. Ведь сама ты так не считаешь, - отпустив ее руку, Мартен выбивает искру, закуривая, затягивается. - Особенная. Непонятая. Не признанная.
Мартен с наслаждением выдыхает густой дым, пахнущий прчно и терпко; под ногой хрустит очередная веточка, когда он останавливается, оглядывается и внимательно, испытующе смотрит на девочку.
Маленькая, беззащитная, несчастная девочка. Бедное дитя.
Мартена тошнит от таких, по правде говоря.
Он ждал совсем другого.
Но, в конце концов, они только встретились. Впереди еще долгая дорога - длиной отнюдь не в пять миль, - и все обязательно придет к тому, к чему должно в результате прийти.
Он не верит в эту хрупкую, израненную оболочку.
Слишком много боли они причинили друг другу; просто она об этом не помнит. Пока что.
Всему свое время.
- Я путешествую, - это было ближе всего к правде. Не говорить же испуганной девочке, что он убивает людей? Конечно, не самых хороших, но людей ведь. У некоторых было к этому слишком трепетное отношение; но охотник за головами - тоже работа. - Работаю, где придется, кручу всякие интрижки... И все подобное. Вот здесь рассказывать и в самом деле нечего, Клэр.
[NIC]Мартен[/NIC][STA]я заблудился в сумрачном лесу[/STA][AVA]http://i.imgur.com/8NH2u1X.png[/AVA]

0

10

Клариссе неожиданно странно и пусто без крепкой ладони, зато неприятно и гадко рядом с дымом. Они как прячутся в облаке, только не пряном, а бесцветном, удушающем.
Она не злится. Мартен не обязан её любить или понимать. В конце концов, они только что встретились, в неправильном месте и в неправильное время.
Внезапно — сегодня всё внезапное вытягивается в привычное и стабильное — ей не хочется возвращаться назад, в плюшевый номер хостела, а шуршание телеантенны и чернильные ручки кажутся далёкими, дальше сгустков созвездий.
— У меня замечательные коллеги. Умные, начитанные, образованные. Интеллигенты. И ходят вместе со мной запускать фонарики. Какой смысл в скучной и обыденной повседневности?

Кларисса ойкает, спотыкается, задевает кору, ранится. Выступает кровь, пахнет крупной морской солью. Светает, и с каждым новым призрачным лучом она всё больше жаждет свернуться калачиком и заснуть. Но нельзя, нужно найти реку, а после — после может быть.
— Когда они смотрят наверх, в звёзды, то думают о... счастье, любви. А я думаю о том, — она недоверчиво смотрит на Мартена и недоверчиво считывает его слова, недоговорённые фразы, оттого и продолжает, — что действительно нет ничего интересного, но много удивительного. И коллеги смотрят на меня и думают, как, наверное, плохо быть рассеянной, постоянно теряться в коридорах, забывать очки, складывать отчёты в самолётики.
Она в нетерпении дёргает Мартена за рукав, шмыгает носом. Идентичные виды заканчиваются; из ниоткуда, из голубой пелены, выплывает прозрачная речушка. Кларисса ковыляет, сбрасывает лохмотья, предвкушает, как сотрёт потёкшую тушь, отмоет грязь, обработает ранку. Кровь течёт, пропитывает оборванный шерстяной лоскут.

Она садится на картонную траву, с любопытством изучает фанерные анютины глазки.
— И как, наверное, печально, когда из лабораторий и архивов пропадают ценные оригиналы, артефакты, образцы, гравюры. А потом всплывают на чёрном рынке. Может, и они от меня перенимают рассеянность?
Потому что, в самом деле, существует ли такая профессия, как охотница за сокровищами в цивилизованном обществе, где можно высчитывать косинусы и синусы эллипсов, пересаживать почки и запускать спутники?
— Клара лучше. Так обычно сокращают.
И девчушка сдирает повязку, долго трёт припухлые щёки, долго отмывает грязь, долго избавляется от лохмотьев. Приходит в себя.
Мартен не обязан понимать всё, что она тут балабонькает, но отчего-то Кларисса уверена — он знает даже больше.

[AVA]https://pp.vk.me/c637923/v637923034/11dca/VZjq-O0y3B8.jpg[/AVA]
[NIC]Кларисса[/NIC]
[STA]только не пройти тебе всех дорог[/STA]

0

11

- Может быть и лучше, - Мартен затягивается, прежде чем бросить окурок и вмять его в землю, и щурится, глядя на девушку сквозь тонкую завесу дыма. - Но мне не нравится.
Мартен не считает себя хоть сколько-нибудь приятным в общении и обращении человеком; впрочем, едва ли найдется хоть кто-то, кто сможет его таким назвать.
В конце концов, он убивает людей, а не организует свадьбы или вечеринки по случаю дня рождения - кажется, когда-то давно в их мире было и такое.
И, к тому же, он помнит Клариссу - Клэр, Клара, что вообще за имя, о боги, - а она не помнит его. Пока что. А когда вспомнит, едва ли будет рада, и, конечно, Мартен тот еще мудак, но он не собирается втираться в доверие, становиться для этой девочки другом, чтобы потом разочаровать вдвойне.
Она и так разочаровался сполна, и он совершенно не собирается этому мешать.
Не в этот раз. И не после того, что она натворила однажды.
Впрочем, оба они хороши.
- Значит, толкаешь товар на черный рынок, - он садится на поваленное дерево, источенное изнутри насекомыми и червями. - В это мне верится больше. И это... Лучше.
Но ей, конечно, нет разницы наверняка, что он о ней думает.
Сейчас они два незнакомых друг другу человека, которым, в общем-то, и дела друг до друга нет никакого.
Девочка смывает потекшую краску, и без нее выглядит даже лучше - на вкус Мартена, разумеется.
И то, что она занимается контрабандой - кажется, именно так называется сбыт товара на черный рынок, Мартен никогда в этом особо не разбирался, - его на самом деле радовало. Потому что в это верилось охотнее, это было понятнее и ближе.
И значит, не такой уж она и тонко-звонкой девочкой была, что заметно облегчало жизнь.
- А я убиваю людей, - Мартен вытянул ноги, устраиваясь поудобнее, - и за это неплохо платят.
В конце концов, пусть она разочаровываться понемногу. Так будет легче - им обоим.
- Обычно только... Плохих. Детей и женщин не трогаю. Обычно, - он хмыкнул. - Но иногда бывают и исключения.
[NIC]Мартен[/NIC][STA]я заблудился в сумрачном лесу[/STA][AVA]http://i.imgur.com/8NH2u1X.png[/AVA]

0

12

Он убивает людей. И говорит об этом так, словно жарит яичницу на обед.
Кларисса ёжится, ловит пальцами дым, потому что сейчас это единственный способ согреться. Она перестаёт различать ветки, не видит земли, не слышит небо, и ей кажется, что эта ночь, вечная ночь, никогда не закончится.
— Зачем я здесь? Ты здесь?
Она, в общем-то, не думает, что Мартен ответит, потому что где-то глубоко, под трёхметровым слоем пыли, ответ пульсирует жилкой.

Он убивает людей, и почему-то Кларисса верит в это сразу, смотрит, боится, но пододвигается поближе. Они могут ходить вокруг да около, спотыкаться о корни и ждать рассвета, но тут, похоже, солнце не встаёт ни на западе, ни на востоке, а небо нет ни картонного, ни бумажного.
Стелется дымка по реке. Всё повторяется, здесь нет других, усложнённых видов, нет людей. Теперь Кларисса спокойна и безмятежна. Потом, в порыве, она начинает говорить не своим, чужим голосом не свои, чужие слова.
— Когда-то ты убил человека, которого я очень любила. Правда?
И это лицо выплывает из дымки тумана, остроугольное, с ржаными волосами, в тёмных веснушках. Лицо колеблется и дрожит, потом исчезает.
А Кларисса вдруг сглатывает, и добавляет: — Правда, Кей?
Больше она ничего не помнит и не понимает.
[AVA]https://pp.vk.me/c637923/v637923034/11dca/VZjq-O0y3B8.jpg[/AVA]
[NIC]Кларисса[/NIC]
[STA]только не пройти тебе всех дорог[/STA]

0

13

- Правда, - Мартен кивает, глядя на нее, не пытаясь отвести взгляд или солгать. Это правда, то, что она говорит, и они знают это оба. - Но мы в этом с тобой похожи.
Он хрипло усмехается.
- Ив.
Он помнит много ее - его - имен. Много лиц. Много людей.
- И это имя - тоже не то. Чужое. Ты знаешь это.
Мартен зарывается пальцами в волосы, глядя на кривящиеся губы Клэр, глядя в ее отчаянные, непонимающие глаза.
- И мое, и твое. Имя. Когда вспомнишь - поймешь, что мы здесь делаем, - он пожимает плечами, смотрит спокойно и уверенно. - Я могу тебе все рассказать, но толку? Ты должна вспомнить сама. Иначе и не работает.
Иначе оно и в самом деле не работает. Можно рассказать о многом, но смысла в этом нет - рассказ это не твое знание; ты никогда не сможешь рассказать, как вы двое ненавидили друг друга, как любили, как умирали друг за друга. Как убивали за себя и другого, как предавали и обижали.
Рассказ бессмысленнен, ведь он не передаёт чувств.
- Пока что - знай: и на моих, и на твоих руках достаточно крови. И моей, и твоей.
Он молчит, впервые отведя взгляд, глядя вдаль; сердце давит, почти затихнув, а над кромкой леса светлеет небо. Серо, бесцветно - не так, как должно.
Рассветы здесь есть. Но толку от них, если они не приносят света.
- И первым это начал не я.
[NIC]Мартен[/NIC][STA]я заблудился в сумрачном лесу[/STA][AVA]http://i.imgur.com/8NH2u1X.png[/AVA]

0

14

Всё неправильно, чересчур фанерно, как будто в театре сменяются декорации, а ты видишь тени суфлёров. Здесь также. От наждачной бумаги под облаками сыпется белая сажа, и в вязкой жиже утопают покошенные скрученные клёны.
Кларисса, в общем-то, помнит, что в Тинтерне клёны не растут.
— Тогда зачем потом вернулся? Почему не ушёл?
Она задаёт непонятные себе, неправильные, пожалуй, вопросы, но ответы хочет знать. Чёрт возьми, да что не так с её жизнью!

— Однажды, — Кларисса вертит в пальцах камень, стеклянный и в прожилках янтаря, с замёрзшим насекомым, — я сбывала часы. Девятнадцатый век, из графства в Йоркшире, фамильная ценность, латунь. Гравировка, цепочка, всё как надо. Перламутровые пластины. Три сюжета из Библии. Часы были сломаны, и шли то вперёд, то назад, то по кругу. Стрелка пузырилась, отгибалась, отсчитывала время растягивая минуты на часы, а потом перескакивала через два дня. У меня тоже... тоже такое чувство. Что внутри дурацкой шестерёнки.

Лес неожиданно редеет, расступается по сторонам, торчит пиками. Лиловые шапки опят свисают гроздями, гниёт листва. Колышутся полупрозрачные листки, а Мартен выглядит таким... спокойным, безразличным, что Клариссе становится по-настоящему страшно.
Потому что он истинно безразличен к ней.
— Могу я вспомнить побыстрее? Можем мы... дойти до конца?
Вместе — ну, потому что другого выхода нет, пожалуй.
Лодыжка продолжает ныть. Опухла.
[AVA]https://pp.vk.me/c637923/v637923034/11dca/VZjq-O0y3B8.jpg[/AVA]
[NIC]Кларисса[/NIC]
[STA]только не пройти тебе всех дорог[/STA]

0

15

— Зачем я вернулся? Почему не ушел?
Мартен усмехается, глянув на девчонку. Вытягивает ноги, откинувшись на ствол поваленного дерева, явно не испытывая никаких неудобств от того, что сидит на земле. Словно привык к такому образу жизни, только так и умеет; да впрочем, так оно и есть.
— Глупый вопрос, Ив.
Он медлит нарочно — помнит, как раньше, тогда, её бесила эта медлительность, нарочитая, с издевкой; и он не собирается ничего менять сейчас. Она сама хочет вспомнить быстрее, скорее — так пускай же вспоминает. А он, конечно, сделает всё, чтобы в этом ей помочь.
— Ты ведь и сама прекрасно знаешь.
«Я убиваю людей», говорит он немногим раньше. Спокойно, мимоходом, словно признается в том, что с детства собирает марки. Кто-то коллекционирует клейкие кусочки бумаги, все разные, с дефектами и без, необычные; кто-то — чужие жизни. В них дефектов даже побольше.
— Я хотел, чтобы ты знала, кто его убил. Ты должна была знать, что это сделал я, — Мартен прикрывает глаза; стукнув по самокрутке пальцем, стряхивает пепел. Смотрит на нее — спокойно, даже равнодушно. Это все еще Клэр, даже не Ив.
И совсем не тот, кто должен быть здесь.
Колосья и кровь, посох и нож — все идет по кругу. Но сколько раз за этот круг они менялись местами…
— К тому же, мне было интересно посмотреть на тебя, когда ты обо всём узнала. Знаешь, это было даже… забавно. Ты будто бы и в самом деле не ожидала этого, но, Ив, дорогая, — он ловит взгляд темных глаз, знакомых и незнакомых одновременно; затягивается. — Мы ведь оба знаем, что ты этого ждала. И даже больше — желала. Просто тебе надо вспомнить об этом.
Ему смешно, о боги, на самом деле смешно.
Сколько раз еще будет повторяться все это? Сколько раз они будут рассказывать друг другу о сотнях предательств и убийств, о том, как убивали друг друга и умирали — каждый за другого?
Время идет по кругу, но однажды любой круг должен разорваться.
Время идет, стекая меж пальцев, и Мартен слышит шорох песка и шелест сосновых игл.
— Сядь, — он кивает на поваленное дерево, не торопясь отвечать на последний вопрос; словно и не говорил сейчас о смерти и убийствах, словно они только встретились. — И покажи ногу. Иначе далеко мы не уйдем.
[NIC]Мартен[/NIC][STA]я заблудился в сумрачном лесу[/STA][AVA]http://i.imgur.com/8NH2u1X.png[/AVA]

0

16

soundtrack

Кларисса утирает выступившую очередную слезу, и не понимает, не знает, снова мечется меж выходов, но не видит возможностей. Она пытается переформировать их в икс и игрек, и вычислить зет, но пустой звон, абстрактные формулировки — чужой человек Мартен ей, чужды его выводы.
Отступает волна, уходит туман, идёт лиловый рассвет. Больше всего на свете Клариссе хочется есть, спать и домой. Она закатывает штанину, морщится при виде набухшей лодыжки, закусывает губу.
— В-вот здесь, оно сильнее... — пальцы тянутся вниз, перехватывают чужие. Что-то толкается в груди, она осторожно, боязно хватает руку, опускает большой палец на выпирающую вену.
— Стой, — говорит Кларисса, — стой, погоди, не убирай руку...
Линия жизни-судьбы-как-там-дальше слепляются в ветвистые арки, в мухоморы, в огнедышащего ящера, рука жилистая и сухая, и Клариссе кажется, что когда-то она не хотела её отпускать... А когда-то ускользала из неё сама.

А вокруг них пеплище, вырытые канавы, обрубки лап, хвосты, плоть. Ив смотрит прямо, квадратом складывается, отползает и шипит. Это — её добыча! Это — её сокровище! Это она почти сгорела заживо в пасти дракона, клещами вытаскивала из сумасшедшей ведьмы слова, износила пять железных башмаков, пять железных посохов, попадала в кислоту...
Это — её добыча, её товар, какой-то наёмник с татуировками не отнимёт у неё приз.

В этот раз помнит он.
Удивительно, потому что круг благосклонен к нему — в чём-то Йоханнес испытывает мрачное, садисткое удовольствие, что не ему приходится раз из раза стучаться в гроты памяти. В этом его сила, беззащитность, невинность. Соль на губах твердеет, бьются волны, ломается помазанный смолой корабль — та жизнь далеко. Они снова в лесу, лес мрачен, лес могуч, лес не отпустит их живыми.
Он не простит.

Ив смотрит на то, как лицо Аллиса постепенно сереет, как он распадается на ободранные картонные куски. Она отказываеся идти на похороны, на поминки, чем бы они не были, потому что с ним умирает треть сердца.
Ив знает, что смерть Аллиса для неё конец света, и не будет больше торгов, не будет улыбок не через проволоку. Ив ненавидит всех, и ненавидит Кея, потому что он, сукин сын, сбежал.

Потому что у Ванессы осталась семья, ребёнок, настоящая, прекрасная карьера, светлое солнце над головами и абсолютный покой.
А теперь она лежит здесь, умирает, проткнутая деревянным колом, потому что когда-то давно она не смогла простить, потому что грехи идут по пятам.
Ванесса правильная, идеальная католичка.
Лицо Бога перед смертью она не видит.

Ив смотрит на него, сдувает слипшиеся локоны, крутит кинжал, гладит грань рубина.
А потом из груди вырывается нечто странное, плохое.
— Мне стыдно. Стыдно, за то что я любила такую мразь, как ты.
Ей стыдно даже больше — потому что любить она продолжает.

Его зовут Карл... Карл... Он — простой подмастерье лекаря... Он общается с чародейками... Он не знает, что такое компутер... где гнутся самольёты... Он не может не сжимать безвольную руку, не может принять, что за него погибли... Так быть не должно...

Ив роет могилу и себе, и Кею, и ненавидит их обоих, и горит в огне, и не прощает раз из раза, потому что она сама, первая, вырывается наружу, идёт ураганом на остров, не оставляя и прутика.
Они оба заслужили, но ветер не затихнет... Наутро, после бури, не останется ничего.

Её зовут Иветта. Иветта... как-то дальше... Длинное, длинное имя. Почему маменька не могла не раздвигать ноги перед каждым богатеньким сосунком?
Любимый папенька ушёл рано, не высылал золотые, только потом появился, пытался пристроить замуж.
Ив ушла, потому что её манили страны. Её манили корабли, приключения, сокровища. Ив умеет добывать артефакты, все знают. За её услуги платят дорого.
Если бы она только не встретила его тогда... Если бы тот дракон...

У круга нет начала, нет конца, не видно середины.

У круга есть бесконечность.

Кларисса, её зовут Кларисса...

Йоханнес, Карл, Ванесса, Кларисса...
Аллис мёртв, мёртв, мёртв, и ничего не изменить.

Он столкнул её вниз, со скалы, к корягам остриями вверх.

Её оставили умирать в пещере... Без воды и еды. Зато с извинительным письмом. Со смайликом.

Круг замкнулся.

Ив отпускает шершавую, изреженную морщинами руку, встряхивает волнистыми кудрями, берёт относительно сухой лист и стирает в ладонях. Ветер здесь слабый, в несколько сторон, но крошка летит на северо-запад.
Она молчит, смотрит на лодыжку, прикидывает, сколько потребуется на заживление. Трещат виски, бурлят лавой.
Она сжимает кулаки, чувствует, как ногти впиваются в ладошку, до крови. Кларисса бы так не смогла, Кларисса никогда не ранила себя, но Ив — не маленькая Кларисса.
Кларисса бы не простила. Никогда.
Ив говорит два слова: — Я вспомнила.
Потом добавляет, погодя: — Я прощаю.
Лес сжимается, деревья подступают ближе и ближе, тянутся корнями. Ничего не стоят её слова, потому что им отсюда живыми не выбраться.
Так решили оба.
— Нужно найти укрытие, развести костёр и попробовать отыскать грызунов, — она не продолжает, не здоровается, не приветствует, а в глаза не смотрит. Отводит подбородок, глядит на горизонт.
Может и прощает, а вот знать не хочет. Как только вылечится — уйдёт.
Завершит круг сама.
Так будет лучше.

[AVA]https://pp.vk.me/c637923/v637923034/11dca/VZjq-O0y3B8.jpg[/AVA]
[NIC]Иветта[/NIC]
[STA]только не пройти тебе всех дорог[/STA]

0

17

— Прощаешь?
Его губы кривятся в мерзкой, злой усмешке.
— Прощать должен я.
Срывается дым, вьется тонким извивом и растворяется в тяжелом, сыром воздухе.
Он смеется — хрипло, каркающе, но так, словно Ив говорит что-то очень, просто до ужаса смешное.
— Грызунов? Любовь моя, ты не узнаешь этот лес?
Тут нет никого живого, кроме них.
Возможно, если повезет, им удастся развести костер — но не больше.

Она не знает, что это такое — умирать здесь.
На руках каждого из них много крови, но Мартен никогда не опускался до такого.
Смерть здесь хуже даже той, самой первой, и Мартен об этом помнит. Это воспоминание живет с ним, не отступая ни на шаг.
Здесь, в Лесу, нет ничего живого, кроме них. И смерти здесь нет, она другая, не такая, как в привычном им мире. Когда умираете вы оба — это не так страшно, горько и больно, как когда ты умираешь один.
Удар в спину привычен и не страшен, ожидаем — в мирах. Но не здесь.

Он помнит многое. Перед глазами мелькает сотня, тысяча лиц — его, её, их. Чужие и все знакомые — до боли, до оскомины, до зуда на коже.
Это привычно, что кто-то из них не помнит другого. Они встречаются из раза в раз, и только теперь, глядя на бледное лицо Ив, Кейн видит в ее глазах мелькающее узнавание. Но оно исчезает, словно его и не было там никогда, и тяжелая рукоять лежит в руке привычно и удобно. Ей там самое место, и тонкими извивами дым поднимается к потолку. Оружие здесь паршивое.

Это даже смешно — он убивает того, кого Ив любит. Вроде бы как, любит. Он бьет ее в спину, не размениваясь на угрозы и предупреждения. Он выжидает, когда она доверится, когда она поверит, когда ее жизнь будет в его руках.
И он хочет ее сломать.
Смешно, что в этот раз его зовут так же, как её когда-то.

Они смогли разжечь костер. Небольшой, тусклый; света он не дает, но дает тепло — а это важнее. Рассвет уже занялся и остался позади, и пелена серого, промозглого воздуха становится лишь немногим светлее, чем прежде.
Солнце не пробивается сюда.
— Ты ведь помнишь правила, Ив? — Мартен отламывает кусок хлеба, протягивает его спутнице и снова закуривает. Еду, предусмотрительно уложенную в рюкзак, надо экономить. — Здесь мы не бьем друг друга в спину. Если не хочешь проверять это на своей шкуре, поверь мне: приятного мало. Даже для наших обычных привычек, дорогая.
[NIC]Мартен[/NIC][STA]я заблудился в сумрачном лесу[/STA][AVA]http://i.imgur.com/8NH2u1X.png[/AVA]

0

18

Ив порывается, скрежечет зубами и стискивает кулаки; её раздражает в Кейне — Мартине — да какая к дьяволу разница — буквально всё. И эта его нарочитая, вылощенная и изровнённая медлительность да отчуждённость, истинная неторопливость. Поэтому Ив совершает, ежели можно так охарактеризовать, не самый дозволенный поступок: подгибая лодыжку, она приближается к Мартену и берёт его за подбородок, едва ли нажимая большим пальцем на ямочки. И смотрит.
В глаза прямо смотрит, не отклоняясь, ищет там что-то дольше нужного, и не находит.
— Какая жалость.
Иветта без зазора начинает рыться в кожаной котомке, выуживает плед, рвёт листья с прожилками в синеве, наматывает на лодыжку и укрывается с головой.
—  Поводов прощать я давать не буду.
Не заслужил.

Костёр ненастоящий, картонный, как и трава, и небо, и сам лес, и Ив молчит, потому что у него всегда получалось говорить лучше. Знакомый-незнакомый лес наступает на них, и кажется ей странным, оттого что не наслал ещё ни одного лабиринта в зеркалах, ни одного моря из тумана, только завёл на полянку и разрешил согреться.
От хлеба она не отказывается, но взрывается разом.
— Прекрати кликать меня дорогой и любимой, не говори тех слов, которых не было и в помине,  хоть здесь не  ври.
Потому что то, что он её не любил никогда, Иветта поняла давно. Смирилась.

Она укладывается на твёрдую пупыристую землю, подкладывает руку под щёку и поворачивается спиной и к костру, и к спутнику.
— Разбудишь через часа четыре, я покараулю. Сам поспишь.
Потом Иветта притворяется, что засыпает сразу, но так и продолжает лежать, трястись беззвучно от бессилия.
Злую шутку сыграла с ней жизнь, злую под рёбра.

Всё равно Ив уйдёт, как только заживёт лодыжка.
[AVA]https://pp.vk.me/c637923/v637923034/11dca/VZjq-O0y3B8.jpg[/AVA]
[NIC]Иветта[/NIC]
[STA]только не пройти тебе всех дорог[/STA]

0

19

Я и не вру — должен бы сказать Мартен, но он молчит.
Любит ли он ее? Разумеется.
Ненавидит ли? Несомненно.
Это даже иронично, но нет ничего яснее и понятнее здесь и сейчас. Это очевидно: да — любит, да — ненавидит, и искренне, всем сердцем, от всей души.
Любит настолько, чтобы раз за разом проходить этот лес, борясь с самим собой в желании отступить и вернуться назад.
Ненавидит — ровно с той силой, которая нужна, чтобы убить глупого щенка, не видящего без нее жизни; щенка, который только и может, что скулить, заглядывая в глаза, не понимая — как же так, за что?
За то, хочется сказать ему, что ближе меня у нее никого не должно и не может быть.
Щенок виляет хвостом, доверчиво заглядывая в глаза, и только в самом конце смотрит испуганно и растерянно — как же так, разве так может быть?
Может, мальчик, может.
Еще и не так бывает.

И Мартен снова затягивается, докуривая, сбивает пепел и вдавливает окурок в сухую, картонную землю.
Ив отворачивается, блики пляшут на ее спине и волосах, и Мартен смотрит пристально, прямо. Темные пряди вьются кольцами, рассыпавшись по плечам и одеялу, и можно подумать, что она ему доверяет. Ложится спиной, словно не чуя и не видя в нем опасности.
Ее плечи трясутся, и он против воли чувствует желание обнять и согреть, успокоить.
Чувствует, но по-прежнему сидит, привалившись спиной к стволу дерева, разглядывает темные пряди и отблески костра.

— Просыпайся, Ив, — он коротко касается ее плеча, зная, что ей, Иветте, одного легкого касания хватит. Это не та изнеженная девочка Клэр, которую он встречает в лесу, это Ив. Она знакома и понятна, и он ей тоже — знаком и понятен.
Мартен отдает ей свою куртку, забирает одеяло и возвращается на прежнее место. Он предпочитает держать спину закрытой — и не смущается это показать.
В конце концов, в прошлый раз из леса живой вышла только она, а у него есть все причины ей не верить.
Недоверие — то, чем он живет и дышит. Оба они.
Пора бы уже привыкнуть.
— Рассвело часа три назад, — Мартен вытягивает ноги, прижимается затылком к стволу дерева и даже не смотрит на Ив, разглядывая серое, равнодушное ко всему небо. Оно сгущается, вихрится, словно собираются тучи, но дождь прольется не скоро. — Впрочем, времени здесь толком и нет. Ты и сама помнишь.
И, зевнув, бросает на нее насмешливый взгляд.
— Доброй ночи, Ив.
Это и в самом деле немного смешно — ведь ночь может наступить в считаные мгновения.
Он засыпает быстро, едва закрыв глаза, и кошмары его не тревожат.
За несколько веков забываешь, что они должны мешать.
[NIC]Мартен[/NIC][STA]я заблудился в сумрачном лесу[/STA][AVA]http://i.imgur.com/8NH2u1X.png[/AVA]

0

20

Ей снится воронка из черни, вылупленных голубиных яиц в ржавчине и торчащие наискосок рубящие мечом сучья.
Когда Иветта открывает глаза, то понимает, что не спала и вовсе — буравная скважина в затхлой земле упирается краешком в небо, ветки тычут в пятки, только яиц поблизости нет.
Дремать Ив разучилась давно, использовать эфес взамен подушки — и того раньше. Будь они с Кейном в лесу другом, настоящем, припухшая розоватя лодыжка не помешала бы забраться поближе к дуплу и свернуться калачиком там, но здесь в деревьях нет ни сока, ни выемок. Жизнь они вытягивают из них двоих.

Плечо горит — он так давно не прикасался к ней по-настоящему — монохромность квадратных верхушек частоколом спускается по холму. Ив затаптывает костёр, скорее по привычке, нежели необходимости, собирает в кулак золу и бросает в ветер. Ветра здесь нет, и крупные, мясистые хлопья дождём опалюят горы прожилковатых мокрых листьев. Путаются хлопья и в её кудрях, не менее мокрых, а ночь идёт отсчётом вспять. Темнеет, не так, как вначале, графитово темнеет, и чтобы отличать ненастоящие облака от ненастоящих бугорков, приходится держать глаза щёлочками. Дышать тяжёло, как подпалёнными камнями.
Ив рисует палкой круги, овалы, спирали — заставляет себя не смотреть на него. Не выходит.

Круге эдак на тридцатом у него была грудка третьего размера, медный водопад по плечам и рост под полторы сосны. Звали Георгиной. И два бутона в петлице, больших таких, сочных, как соцветие помидоров. Потом, когда у неё ресницы залепялись пеленой, помидоры будто брызнули на кровь. И её, тёмная, кирпичная, была неправильной.
Когда она шла по нужной тропинке?

Ив замечает кристаллики пара и слышит глухарей, но не сразу осознаёт сюрреализм. Опухший нарост спадает, опираться она может на кривой поцоканный сук, вот и вскакивает. Надо разбудить Мартена, пожалуй. Уходить на восток, если лабиринт не изменит восток на запад, а запад на юг, и не закрутится серпантином.
Но вместо этого Ив стоит, скрючившись старухой, потому что лес никогда не показывает самое желанное.
Лес никогда не вёл её к ответу.

Аллис такой же маленький и щуплый, каким она его и помнит — и патлы у него беленькие, чистеньки, и кафтанчик кремовый. Иветта всегда покупала только самый дорогой лён, потому что она переживёт, потому что она грязная и тварь, а у братика будет настоящее, хорошее, без комков помёта на локтях.
Призрачное, сломанное тельцо чуть колеблется, и он тянёт руки к ней. Из груди Ив вырывается звериный рёв.
Кларисса плачет. Ив никогда. Ив только хрипит.

— Прости, прости меня! — но Аллис идёт прочь. И тогда туман идёт стеной вверх, ставит ловушки, закутывает в ватное одеяло ноги, но Ив идёт, идёт за ним.
Это её вина, её, её, её.
Он мёртв, мёртв, мёртв, она отдала своей семье всё, и веснушки теперь наливаются синим, и он мёртв, мёртв, мёртв, висит куклой из лоскутков с ярмарки, и больше никогда не будет обещать ей принцев, мягких ковров, тёплых ночей и заработка не охотой на сокровища.
Аллис говорит, что Ив должна жить для себя, как он не видит, что он, он её смысл?
Он и Кейн.
В тот раз она выбрала не так.
В этот раз Иветта пойдёт по той, правильной тропинке.

Её никто не ждёт, приходится морщится, выть от боли, скакать на одной ноге, идти дальше. Туман совсем скрывает лес, скрывает руки, и только Аллис, розоватый, блестящий, возвышается над всем. У него грустное лицо, но в глазах всегда надежда.
За нею Иветта и идёт.

Долго, без отдыха, и когда Аллис поворачивает за камень, скрываясь в непроглядной белизне, Ив знает, что оттуда пути назад нет.

Лес впервые ведёт её к семье, к ответу, к правде, и она не упустит своего. Ив шагает, вниз, догадываясь, что, ну, наверное, там под нею пропасть. И осколки стекла, как колья, копья, а может скалы, ей всё равно, ей надо вниз, вниз, вниз, за ним.

Когда она уйдёт, у Мартена будет выбор. Настоящий.

Ив делает шаг, второй, пятый. Аллис был здесь, ушёл сюда, она помнит. И она падает, в воронку из черни, вылупленных голубиных яиц в ржавчине и торчащих наискосок рубящих мечом сучьев.

Но на дне ничего нет.

[AVA]https://pp.vk.me/c637923/v637923034/11dca/VZjq-O0y3B8.jpg[/AVA]
[NIC]Иветта[/NIC]
[STA]только не пройти тебе всех дорог[/STA]

0

21

Его будит голос
«Прости, прости меня!» — слышит он, и не может не проснуться, не может не открыть глаза, чтобы убедиться: это говорят не ему. Это не его, не Мартена, просят о прощении.
Впрочем, не то что бы он ждал.
Он давно разучился спать крепко. Это трудно делать, когда живешь с мыслью — доверься не тому, и завтра ты не проснешься.
Хочешь жить — отучись спать, отучись доверять, забудь, что значит дышать в такт с другим.

Иветте встает, опираясь на кривой сук, и Мартен смотрит на нее, прикрыв глаза. Он даже больше слышит ее, чем видит, — и, в самом деле, не могла же она думать, что не разбудит его своим воем?
Мартен встает, когда она скрывается меж деревьев, подхватывает рюкзак, топчет костер, уже почти погасший, убирает одеяло и стремительным шагом следует за Иветтой.
Он ненавидит ее — разумеется.
Но даже ей он не желает умереть здесь.

Колосья вьются под пальцами, изгибаются, мнутся; колосья тянутся выше к небу, к солнцу, трепещут на ветру.
Колосья гниют, сорванные чужой рукой, плевела не слетают с зерен, и черви прогрызают их, обвивая.
Колосья, помятые и изломанные, россыпью лежат на алтаре, и он едва ли помнит зрелище отчаяннее.
Колосья гниют, и гниль истончает мир.

Мартен идет за ней — тихо, бесшумно; хрусткие, картонные листья не ломаются под его ногами, он не задевает железных, свитых из проволоки, ветвей леса.
Лес не кончается, в лесу нет тропинок, но Ив идет, и он идет следом.
Она замирает, оставаясь на краю, и Мартен хочет крикнуть: стой! не смей! не иди туда, там ждет смерть! — но он молчит.
Молчит, и когда Ив исчезает, бросается следом.

Он любит ее, чтобы ни говорил.
Любит — и иначе не сможет дышать.

Под ногами хрустит хрусталь, ломаются листья и колосья, поросшие мхом и плесенью. Колосья гниют, и гниль источает мир — мир рождается из гнили, в нее же уходит, и вновь все идет опять и снова, по кругу и вспять.
Непрерывное, неизбежное течение времени и жизни ломается под их ногами.
Он не знает, что ведет Ив, но это и не нужно. Он знает: куда она — туда и он.
Иначе не дышится, иначе ребра стискивают что-то внутри, ломает, заставляя кривиться, иначе легкие сжимаются сами в себя, и Мартен не может не идти за ней.
Не может оставить ее среди этой темени, потому что он знает — он должен ее оберегать.
Отсюда, из этого Леса, они должны выйти вдвоем. Вместе.
Бьется в груди и шепчет: иного шанса не будет.
Больше — не будет.
И Мартен делает шаг, и бездна распахивает свои объятия, обнимает, лаская, и бездна пробирается в сердце, в душу, изымая, рассматривая, приговария: нет-нет-нет. Это не твое, тебе здесь не место, уходи, беги прочь отсюда, спасайся. Спасайся — бьет набатом в висках, и Мартен словно бы глохнет на доли секунд, а рука крепче сжимает рукоять кольта, и пальцы, шершавые и мозолистые, ласкают рельеф металла.
Спасайся, беги, это не твоя битва — слышит он, но делает шаг вперед, и все меркнет.
И он видит Ив, и Ив склонилась над каким-то мальчишкой, над щенком, тем самым, что посмел, сам того не зная, встать между ним и нею, и Мартен хочет разрядить ему в голову всю обойму, чтобы кроваво-красным, серым, мерзким на вид и вкус, расцвели его глаза, чтобы исчезла пронзительная синева, которую он помнит до сих пор.
Но Ив держит щенка за руку — или думает, что держит, ведь это лес, здесь нет и быть не может кого-то иного, кроме них, — и Мартен снова делает шаг, снова сжимает ее плечо, отпустив рукоять кольта.

— Прости, — вороньим карканьем срывается, и он крепче сжимает пальцы, зная, что после останутся синяки на белой коже, и он стискивает ее, комкая нещадно и безбожно, не веря в боль — чужую и свою.
— Прости, — говорит он, но знает: прощения нет.
Нет, не было и никогда не будет — это бесконечный круг, который замыкается, размыкаясь, и вновь они бегут по нему, словно щенки, мчащиеся за своим хвостом.

И он слышит чужой смех, но это не Ив, ведь плечи ее трясутся иначе, не так, как бывает от смеха. Смех — и холод пробирается в душу, в самое сердце, то, что забрали давно и навсегда, то, что поросло плесенью и гнилью, то, что не помнит колосьев, тянущихся к солнцу.

Он хочет кричать, просить о пощаде — он помнит слишком многое, он слишком многое знает, и голова почти разрывается, когда он крепче стискивает острое плечо, затем второе, а потом…
Он обнимает ее, прижимая к себе, зарывается в темные волосы и держит, не пуская.
— Прости, — просит он, зная: никто и никогда.
Никто. Никогда.
И колосья мнутся под пальцами, обагряются кровью, и нет любви превыше той, что есть и была испокон веков.
[NIC]Мартен[/NIC][STA]я заблудился в сумрачном лесу[/STA][AVA]http://i.imgur.com/8NH2u1X.png[/AVA]

0

22

Когда мир вокруг изворачивается, калачём округляется, рассыпается песком, в ушах стоит звон. Ив хочется кусаться, брыкаться, кричать и вырываться, к пшеничной тюльпановой головке братика, но это бесполезно. Лес не даёт нужного. Так было, она ходила по гномьим пещерам, никогда не выдавали, нужно было решить загадку. Здесь нельзя, здесь нет конца, одно начало, а посередине призрачный мальчик, обречённый страдать.
Он мёртв, мертва и она.

Алтарь узкий, небогатый, и Ив не режет вены, не пытается наткнуться на кол, спит, ест и шутит. Команда не понимает, откуда в ней столько жизни.
Её ведёт не месть, а ярость. Есть разница.
В битве и в войне.

Ещё в детстве Ив поняла: ежель твоя мать шлюха, и раздвигает ноги перед каждой солдатнёй, ежель отец твой алкоголик и бастард с ненужной припиской виконта, ежель брат твой старший коротает ночи и пережёвывает соль на губах в темнице у свинцовых мутных волн, ежель на спине и младшенький, невинное, нежное существо — слабой быть нельзя. Нельзя прогибаться под мир.
Нельзя доверять, нельзя любить без памяти, нельзя теряться в человеке, нельзя плохо считать, нельзя подчиняться, только локтями, вгрызаться, разбрасывать и напролом, только до хрящей пополам и вперёд, вперёд, никогда не оборачиваться назад и не останавливаться на одном.

Кейн держит её больно, суставы сведены до неприятной ломки, не потому, что не умеет по-другому, не хочет и не считает нужным. Ив хнычет раза два, обжигает пальцы о жёсткую поясницу, качается, держится из последних сил, лишь бы не обмякнуть. Под этот мир прогибаться нельзя.
Под Кейна Иветта прогибается, разлетаясь щепками.
— Он бы простил, он любил тебя, — шёпот здесь крик, хруст звоном, — и я тоже. Не дрожи же так, — весь мир вокруг картонный, мёртвый, мертва и Ив, давно, с такими же картонными артериями повсюду.
— Прости меня, прошу, — они идут порознь и параллельно, рука об руку и кинжал на мушкет, идут столько лет и не забывают, — пожалуйста, свет мой.

Она виновата в смерти Аллиса, виновата сама, и знает, что обрекла его на мучения в Аду. Ив верит в Ад и в Рай, и в то, что нет справедливости ни на земле, ни на небе.

Мартен холодный, неласковый, неудобный, ненужный.
Он безумен, и это объясняет всё.

Нет ничего справедливей, истинней и желанней любви; нет ничего дольше, незыблемей и алчнее гнева.
Здесь они одни, навечно сплетённые, оголённые до мяса.
Ив мажет носом по чужому родному плечу.
Навсегда.

[AVA]https://pp.vk.me/c637923/v637923034/11dca/VZjq-O0y3B8.jpg[/AVA]
[NIC]Иветта[/NIC]
[STA]только не пройти тебе всех дорог[/STA]

0

23

Мартен обнимает ее, держит, именно держит — крепко, не желая отпуская, до боли стискивая точеные плечи и зная, что после останутся синяки. Он обнимает ее, привлекая к себе, прижимается губами к виску, к волосам. Гладит по плечам, спине, укладывает ее голову себе на плечо и мягко перебирает волосы.
Ему чужда эта мягкость, чужда нежность, но здесь и сейчас он не может извергать тонны желчи и насмешек, не может — хотя, возможно, и должен?
Но лес ломает их, он ломает всякого, кто приходит сюда, заблудившись в сомнениях и надеждах. Он ломает Мартена, и он скользит широкими, грубыми ладонями по ее плечам, растирая, потому что здесь холодно, от холода хочется спать, а спать сейчас… Нет.
Нельзя.
И он мягко встряхивает ее, обхватывает ее лицо ладонями и прижимается лбом ко лбу, ловя чужой взгляд.

Я прощаю, — хочет сказать он.
Я простил, — должен он сказать.
Я ненавижу тебя, но ты не найдешь ничего сильнее моей любви.

Мартен молчит, сжимает ее ладони своими, грея, и долго смотрит в ее глаза.
Прежде — смотрит, а потом наклоняется к ней, прижимается сухими, обветренными губами к ее и коротко целует.
Здесь нет иступленной нежности, нет страсти, есть любовь, та, что длится дольше самого мира, любовь, что переплавляется в ненависть, любовь, что проникает во все и вся.
Только здесь, в этом проклятом всеми богами лесу, нет ей места. Лес выжигает ее, выбивает, исступленно и яростно, разрешая только ненавидеть — он ломает их, и от этого ломит ребра, и словно бы они выворачиваются наружу, выламываются чужой рукой.
И рука эта, дающая и отнимающая, не знает жалости — только любовь, что иная сторона ненависти.

— Его смерть — не твоя вина, — он гладит ее по скулам, почти нежно, почти чувственно, смотрит долго в глаза. Он не умеет красиво говорить, никогда не умел, но им не нужен язык, слова все только портят и искажают. Говорят, что глаза — это зеркало души, что же, может быть и так, да только их зеркала разбиты. И семь лет несчастий превращаются в века, а века — в тысячелетия, и нет и не будет им конца.
— На твоих руках нет его крови.
Чья угодно — есть, есть моя, но нет его.

— А я…
Мартен замолкает, и не может затянуться, не может затерять ответ и мысли среди действий.
— Я не должен был его убивать. Только не его, Ив.
И это так. Она любила его больше, он был ее жизнью, а он отнял. Он хотел это сделать и сделал — но не должен был.
Но прошлое всегда остается прошлому, да только мысли и сомнения не изгоняются щелчком пальцев.
И Мартен обнимает ее, держит, не желая отпускать, сжимая до боли — потому иначе они не умеют, иначе они не умели и даже не могли. Любовь есть боль, но боль не есть любовь, и приходится выбирать.
И Мартен выбирает.
Только подвох есть везде: выбрав путь, ты должен пройти его до конца, но по дороге слишком велик соблазн свернуть.
— Прости меня, — говорит он, и сжимает ее пальцы. Целует шершавые костяшки, греет руки в своих. Если закрыть глаза, можно представить, что не было всего этого.
И он закрывает.
[NIC]Мартен[/NIC][STA]я заблудился в сумрачном лесу[/STA][AVA]http://i.imgur.com/8NH2u1X.png[/AVA]

0

24

— Ты любишь его больше, — у Аллиса такой тоненький голосок, что порвется вот-вот. Ив закусывает губу, смотрит на ходящие тени. Лампа длинная, отбрасывает волков и чудовищ, они клацают зубами и так и норовят сожрать и её, утащить за грань.
— Вы оба дороги мне, — сама она дрожит, хлюпает носом, — очень.
Комнатёнка низенькая, чердачная, непросторная, но без духоты. Ив неловко подтыкает одеяло, гладит кипящий лоб. Её было слишком мало, она умеет считать золотые и плести узлы, но не умеет ласкать. Дрожит лампадка, волки превращаются в ураган.
— Мне... надо спать, — шепчет Аллис, — я должен выздороветь.
— Конечно, милый, спи, — Ив не может сказать, что он в чуме и в лихорадке, и что излечит его чудо.
Или новая авантюра Ив.

— Держи меня, — просит она сейчас, ища губами его скулы, ища висок — ей нестерпимо холодно, греют только жёсткие ладони.
Всё стирается, всё уходит, и она, может, даже забывает про лес, забывает про обиды, путь без конца и начало без отправной точки.
Ив целует его, так, как можно целовать только ту истинную любовь, без страсти и без упрёка. Целовать того, кто твой по праву.

— Не смотри так. Ему нужнее!
Ив держит камешки в руках, пересчитывает. Два драконьих рубина и изящный меч с латуневым эфесом и золотым клинком. Вообще, вещицы продались бы так или иначе, просто раньше деньги пошли бы на неё.
— Я отжила своё, а ему нужно жить.
Ив умирает, медленно и в чахотке, потому что смертельно больна. Второго шанса сорвать таковый куш и найти покупателя не предоставится; на двоих врачеватель не расстратится. Или она, или брат.
Ив выбирает правильно.
— Уйди с дороги! То, что должна, вернуть успею. Будет доля в медяках и серебрянниках.
За окном град, почти шторм, но она в плаще, при двух кинжалах. Конечно он узнал, о чём она думала?

Сонная артерия у него бьётся смешно пожалуй — она кусает, легко, корябает по предплечью. Ей больно, он в тисках, в капкан загоняет её, и Ив не плачет, выплакала давно всё.
— Мы должны выйти, — говорит она, сцепляя кулаки, — в этот раз вдвоём.
И затихает. Лес шумит, как будто несогласен, скрипит и воет.
— И тогда мы сможем... тогда будет шанс.
Призрак витает позади.
Прощение не в смерти и не в жертве, прощение — в тебе.
Прощение не костром и не волной сносит, прощение смиряет и ведёт на свет; у прощения вкус обыденный и серый, почти ненастоящий, прощение, правда, не картонное, как лес.
— Чтобы мы могли жить. Хоть без друг друга... хоть как.
Лес шумит — Иветте теперь жарко.

[AVA]https://pp.vk.me/c637923/v637923034/11dca/VZjq-O0y3B8.jpg[/AVA]
[NIC]Иветта[/NIC]
[STA]только не пройти тебе всех дорог[/STA]

0

25

Ив целует его, и Мартен крепче стискивает тонкие плечи, точеные, состоящие сплошь из костей — сейчас под руками он не чувствуется мягкости и изнеженности, только твердость, пришедшую с болью, высеченную сталью и кремнем из песка и известки.
Кремень, думает он, когда крепче целует Ив, когда прижимает к себе, зарывается пальцами, грубыми и мозолистыми, в непокорные волосы, когда сжимает их почти больно, тянет, и целует снова — и не надо слов, чтобы понять: прости, прости, прости, мне жаль, как же мне жаль.
На ней платье — и это странно, непривычно, ведь помнит он совсем иное. Но к черту, если вспоминать все, что было, им не хватит и ночи, которая здесь, в лесу, растягивается до вечности, а после сжимается в единый миг.
Он помнит и другое — рыжие веснушки, синие глаза и пшеничные локоны. Синие глаза, смотрящие насмешливо и зло, упрямый подбородок и щетину, которая вечно колется о щеки, когда он — она — тянется ближе и тянет рубашку, прежде чем прижаться губами к плечу, к бьющейся жилке, прежде чем укусить, желая оставить о себе память.
Мартен сдвигает в сторону ворот платья, целует белую шею, покусывает ключицу и тихо хмыкает, отстранившись. Обводит пальцем ряд родинок, сложившихся в след от зубов, кусает снова — не больно, ласково, словно цепляя за загривок детеныша, — и обнимает крепко, до боли.
Потому что нет у них жизни иной, не было и не будет, да быть не может — лишь рука об руку с болью, как сложилось испокон веков и до самого конца.

Он сам платит чародею, лекарю, да боги, какая разница, как он зовется? Он платит за исцеление, за чудо, и чародей знает: эта плата ему дороже всех, он умеет назначать цену. Чародей дорожит собственной жизнью, чародей не всемогущ, и он говорит: я согласен. Он говорит: я помогу.
А Кейн смеется, запрокинув голову, щербато улыбается и щурится — чародей его веселит.
У тебя нет выбора, может сказать он.
Нет и никогда не было.
Но он молчит и только кивает, и когда чародей скрывается за порогом, следует за ним.
Он любит Ив — разумеется. Он любит мальчишку — само собой. Но иногда им всем приходится чем-то жертвовать, и если Ив считает, что брат ей важнее, да будет так.
Кейн зол, а со злобой вместе приходит смех и азарт: а что будет, думает он, если ты его потеряешь?
Он знает, что будет: все однажды случалось, и сейчас он просто возвращает старые долги.
Ты — у меня, я — у тебя.
Старое правило, закон, пришедший раньше них. Кровь за кровь, око за око, боль за боль — и неважно, стелется под твоими ногами крапива или побегами пролегает мирт, — закон этот вездесущ, он есть во всем.
Аллис выздоравливает, а чародей помогает и самой Ив.
И неделю спустя Ал умирает, и Кейну его даже немного жаль, но отступать он не собирается.
Оставь сомнения подле надежды, он веселится, и веселье это пахнет болью и болезнью. Сомнения хороши, когда выбираешь, но не после.
Они превращают точку в многоточие, глупый знак, который никому не сдался.
Сомнения остаются позади.

А кожа у Ив мягкая, даже нежная, но Мартен все равно чувствует стальную твердость мышц. Чувствует — и трудно поверить, но пальцы его касаются чутко, почти нежно, а в ласках нет ненависти.
Любовь, говорят, преодолевает все, только это глупость.
Любви нет, она отступает, сдается перед необходимостью — и он целует Ив, уложив на свою куртку, ведет ладонью вверх от колена, отодвигая джерси, но не касается дальше.
Он помнит ее такой, и от этого сводит зубы.
— Мы выйдем отсюда, Ив.
Мартен гладит ее по волосам, касается высоких скул, шеи, прикусывает кончик уха. И дышит сбито и тяжело, но не давит, не сжимает, отпускает тиски. Она и так никуда не денется.
— Я скучал по тебе. Веришь ли, — Мартен щурится, прислушиваясь к шуму леса, к тысяче голосов, теряющихся в шорохе листвы, и одергивает подол ее платья, оправляя, ведет кончиками пальцев по впалому животу, проступающим ребрам, шее, накрывает ладонью щеку. — Мы выйдем отсюда. В этот раз — вместе.
[NIC]Мартен[/NIC][STA]я заблудился в сумрачном лесу[/STA][AVA]http://i.imgur.com/8NH2u1X.png[/AVA]

0

26

+

Вокруг бежит калейдоскоп, вокруг — тоска, и Ив тоскует. По нему, по ним, кем бы ни случались они друг другу.
Прости, забудь, пойми, увлеки — говорить не надо. Холодит ткань кожанки, рёбрам тяжело дышать, он нужен ей по-настоящему, всамделишно, чтобы был — её. Она хнычет, где-то всхлипывает, царапает не по страсти, как говорят, а от привычки.
Лес шумит, как будто пахнет гарью; в руке отчего-то сминается черника и сок течёт по венам.
Откуда здесь черника — ей не ведать.

Это происходит в узком проходе меж Восточных шатров и палаток с рыбой.
Их пятеро, вместе с Ив, но с куратором, конечно, шесть. Их знают, видят издалека, как гремят латуневые набойки на сапогах, как струятся шелковые банданы, как белеют снегом чёрные закрытые одежды. У Иветты сапоги мягкие, короткие, с мехом химерщины, и она идёт чуть позади, отставая — первым выступает скалистый заморский Йорре с чащобной бородой, потом перекатывают ругательствами братья Релмь, молчит изуродованный шрамами Оксед. Иветта ниже всех, юркая, но её боятся не меньше.
Боятся скорее из-за репутации ихней, отщепенцев, компании, не её самой. Младший Релмь хватает деревянную кружку с элем с прилавка, пьёт до дна и ставит обратно. Прилавочник, без одной руки, не смеет и пикнуть про плату.
Банду ищеек, Искателей, у портового рынка знают. Знают, что сейчас они несут товар. Знают, что встать на пути — смерть.
Поэтому Ив с ними. Держать в узде, вести переговоры.

В лицо ей выпускают сливочный пар кальяна, корица впивается иголками по локоток. Чёрный склад прячется под навесом, перед открытой гладью аквамарина, но разделён на секции; Восточные шатры пестрятся лоскутами рядом с рыбой. Они входить пока не собираются, их клиент не прибыл, но Иветта видит проблемы издалека. Младший Релмь, который склочный, напирает на неизвестного субъекта. От субъекта опасностью разит издалека, и у Ив закрадываются подозрения. На потасовку уж глазеют, верещит шлюха, хватаясь за подолы рельмвского кафтана, субъект ломает Рельму нос.
Завязывается драка.
Ив бросается без слов, за нею — Оксед; она не доходит Рельму и до предплечья, но заламывает ему руку. Оксед оттаскивает, и разит рвотой с элем, шлюха кричит, а Ив наставляет небольшой заточенный кинжальчик на сонную артерию субъекта и встаёт между.
— Ты, шкура дранная, шмарь червонная, — цедит она, не сдвигаясь, — пошёл отсюда вон и уединись с девахой. Оксед, уведи его и вправь-ка морду!
Клиент здесь скоро будет, а они устроили потасовку с наёмником.
В прошлый раз сожгли ряд с зельями. Как говорится, Искателей знают и избегают. Молва летит на крылышках вперёд.
Рельм младший упирается, брыкается, шлюха ласкает его по щеке, Оксед не комментирует, но тащит силой. На них все смотрят, и на Ив, незаметную в презентабельной позе.
Вчера вздёрнули старшего братца, играли вальсировку на костях.
— Нам проблемы не нужны, — говорит она, хрустя зубами. Кинжал приходится отвести, предотвращая трактование намерений неподходящее, но не убирает, держит у бедра. Глазеть на них перестают, снова над ухом торгуются за горбушу, переходят на шантаж. Ив замечает два узора, струящуюся лозу по рукоятке и кончик татуировки.
Ей не нужно вспоминать, чем славятся наёмники с такими вензелями.
— Я заплачу больше, — объявляет она, воя изнутри. — Сколько?
Рельм младший дорог не настолько, чтоб за него два мешка с золотом платили.

Он нравился ей той девчонкой, которая была кудрявой, берёзкой, её было легко подминать под себя и бить по щекам. Нравился зашуганным мальчишкой, было неплохо издеваться.
Сейчас нет стыда, есть отчего-то горечь на губах. Она лежит, смотрит, понимает — не уйти.
Кричит в ней всё, она кричит без звука.
Сколько раз они были в лесу, сейчас не то чтобы такой вот первый.
— Скучал — так вспомни, — хрипит она, нетерпеливо дёргая к себе за шлёвки, прижимаясь потрескавшимися губами к шее, выше, ниже, торопясь. Ей чужда и безразлична его медлительность, ей нужно всё и сразу мигом. Хватит нежности, она устала, ей нужен он, немедля!
Ладони скользят по спине, пояснице, ниже, Ив поднимается, держит лицо в ладонях.
— Верю.
Они постараются хотя бы в попытке.
[AVA]https://pp.vk.me/c637923/v637923034/11dca/VZjq-O0y3B8.jpg[/AVA]
[NIC]Иветта[/NIC]
[STA]только не пройти тебе всех дорог[/STA]

0

27

А он тянет, издеваясь, медлит нарочно — ибо это единственное, что они умеют, единственное, что могут дать друг другу. Большего не имеют, но то, что есть, отдают с избытком. Слишком много боли, которой не исчерпать,  слишком много ненависти — и в горниле судьбы она переплавляется в любовь.
Но любовь, говорят, зла, и иного они не знают по-прежнему, ведь каждый раз — каждый, боги в свидетели, раз, — они приходят к одну и тому же.
Но долго так продолжаться не может, и Мартен целует ее крепко, зло, больно кусает за припухшую губу. Боль нужна, чтобы отрезвить, ибо иначе здесь нельзя.
Где угодно, но только не здесь.

Она оказывается в его постели через пару дней — и это, честно, совсем несложно. Он не таскает ей букеты, не дарит побрякушки, но в нужное время оказывается рядом — перебивает колени идиоту, которого она не замечает, отвлекшись на двух других, пробивает пальцами кожу, выламывая трахею, — а потом отводит к себе, где помогает обработать синяки и зашивает распоротую руку. Ее ему не заказывали, и, право слово, почему бы не помочь?
В душе он добряк, что ни говори.

Он помнит многие ее — его — лица, руки, голоса. Но сейчас это тонкая девчонка, чья рука дважды поместится в его руке, а волосы вьются темными кольцами и путаются под пальцами, и сухая опавшая листва путается в них, когда он прижимается ближе, обнимает, заставляя изогнуться, кусает в шею, совсем рядом с острой ключицей.
Бляха ремня бряцает, задевает светлую кожу бедер, царапая, но Мартен об этом словно и не задумывается. Потом, все потом — потому что теперь ждать и медлить не может и он сам.
И этот раз снова — как прошлый, как десятки прошлых, переходящие в сотни. Он помнит это место до последней хрусткой ветки, напоминающей картонную декорацию, до хриплого вороньего карканья. До тонких прожилок вен, пробивающихся сквозь белую кожу.

Потом они встречаются снова — на этот раз никто никого не спасает, просто так получается. Он встречает ее в одном из средней руки трактиров, весело ухмыляется и без приглашения садится на свободное место за столом. Не то что бы его когда-нибудь посещали сомнения.
— Бледно выглядишь, — говорит он, заказывает две кружки вина, потом еще, а счет они делят поровну. Как-то само получается, что он узнает про ее брата, и немного даже завидует: когда всю жизнь живешь один, поневоле начинаешь задумываться — а каково это, когда есть о ком заботиться?
Позже он узнает и об этом, когда Ив чуть чаще засыпает у него на плече, а Алис привыкает к тому, что сестра его не всегда теперь ночует дома.

Дышат оба тяжело, хрипло, и Мартен гладит ее, больше сжимает, стискивая, не заботясь, что после останутся синяки. Останутся — обязательно, полкружьями на запястьях и бедрах, отпечатками пальцев на боках. Словно бы забывает, что есть иное, что бывает иначе, но только словно, будто. Знает — только попросит, и он прекратит.
Нет любви, сильнее ненависти, но нет ненависти, что не обратилась бы любовью.
— Люблю тебя, — срывается, когда он отстраняется, смотрит долго и пристально, словно бы видит впервые. Каждый раз — как первый, но вновь сквозь нежные черты лица проступают иные, хищные и звериные, а затем опять новые — ровные, правильные, словно мраморной статуи. — Боги, ты же знаешь, — люблю.
И вновь стискивает ее, прижимая крепко, целует лицо и шею, перебирает острую гряду позвонков.
Некоторые слова лучше никогда не произносить. Но другие не могут не прозвучать.

[NIC]Мартен[/NIC][STA]я заблудился в сумрачном лесу[/STA][AVA]http://i.imgur.com/8NH2u1X.png[/AVA]

[SGN]---[/SGN]

0

28

Ив не умеет драться — никогда не умела — и не просит себя учить. Она всё время вскидывает подбородок до хруста шейных позвонков, всё время тянется на мысочках, или забирается на дубовый стол, или подбоченивается, и самое первое, чего она не позволяет — забираться к себе под кожу. А Кейн не то чтобы легко врывается, просто разрушает сам, и прорывается эта дамба, и мутная, маслянистая вода сносит плотины, и не оставляет на своём пути ничего — Ив умеет хорошо просить — и исчезает в горах.
Сначала Ив сопротивляется.
Отрицает, смотрит мрачно, смеётся неправильно с очередным переплавщиком кровавых монет, подпускает к себе на полшага и отталкивает на пять назад, и они играют в кошки-мышки, и расставляют ловушки с сыром за плату, и платишь ты собой, а она старается сбежать, только он хватает её и не выпускает, потому что — как было сказано — Ив не умеет драться и не умела никогда, и ему ничего не стоит скрутить её.
Ей грустно, возможно, что Рельмы оказались предателями, но, в конце концов, не её же заказали?
Она встречает старшего Рельма в один из рыночных дней, и он бросает ей в лицо, что она не шлюха, как мать её, она — хуже.
Ив не знает что сказать, и тем же вечером собирает вещи, бросает, утрамбовывает, а потом думает, как докатилась до жизни такой, что будет с Аллисом, а что — с ней, но Кейну нужно только стиснуть до боли запястье, и она застывает статуей, и крошится камнем, и понимает, глядя в глаза его — уйдёт, так он сломается.
Потому что приручила.
И ответственность теперь её.

— Тогда прекрати играть в недотрогу, если любишь, — обиженно лепечет Ив, трясёт кипой ржаных колосьев, крепко обхватывает бёдрами, тянется рукой к ремню — не может, слишком часто приходится к себе притягивать. Она может сказать, может поумолять, и будет не так, но если не так — тогда не будет он принадлежать ей по косточкам, по сухожилиям, по хрусталликам, а так — её.
— А дальше что? Если — когда — выйдем?
Но в чём-то это неважно; что важно, так это касаться его везде, вверх и вниз, вправо и влево, и по диагонали, и чертить решётки, и спрашивать, есть ли здесь у него татуировки, а потом выдыхать, фырчать и выползать, двигаться неудобно, чтобы не расслаблялся, чтобы приходилось снова ловить, и ловится сама.
Они не умещаются на куртке, потому что Мартен слишком большой, слишком сильный, и придавливает её балластом, и она тонет, захлёбывается, и дыхание не то что сбивается, не успевает сосчитаться; она не променяет его, не может, и дотягиывается до треклятой пряжки.
— Пожалуйста, — просит она тревожно, потому что вокруг них — дым кальянов, шатры в лоскутках и рубины на эфесах, и лес кичится, корчится, и Ив, наверное, прокричала бы его имя, только столько имён этих, что забываешься.
— Много, много, слишком много тебя, мало мне, — требует Иветта, и видит в нём только соль, вересковые заросли и вензеля отметок.
Видит в нём себя саму, и лес может показывать что хочет — они не то чтобы сильнее.
Просто они оба безумны; не в любви, упаси Господь, в мести.
Майка у неё лёгкая, снимается быстро, только серьги запутываются, кажется, забыла снять, и становится совсем холодно, и бегут мурашки.
— Мой, мой, мой, моймоймой, — сливаются слова в гул.
Нет конца, нет начала, есть только круг, есть листва жахлая, графитовая, и пальцы у неё, корябающие землю.

[AVA]https://pp.vk.me/c637923/v637923034/11dca/VZjq-O0y3B8.jpg[/AVA]
[NIC]Иветта[/NIC]
[STA]только не пройти тебе всех дорог[/STA]

0

29

Кейн знает и другое — они повязаны, так крепко, как только могут. Он это знает точно, это знание живет в нем, оно прорастает болью и полынью, и горчит на языке, терпкостью расползается по небу, и он не знает, может ли оно течь вместе с кровью по жилам и венам, но точно известно ему одно: связаны, и так было и будет вовеки веков.
У Ив тонкие руки, светлые глаза, и она будто бы сломается, если обнять ее крепче. Но он обнимает, держит крепко и сильно, а поутру на запястьях васильками распускаются следы, и Кейн целует их, обводит шершавыми пальцами.
Она не ломается, поэтому он не церемонится — и вместе с тем едва ли она найдет однажды кого-то, кто был бы нежнее.
Это даже смешно — вы не ломаете друг друга, но достаточно отвернуться, чтобы стержень надломился.

Кожа белая, мурашки бежит до самой души, он это видит, чует, когда пальцами выводит узоры, когда крепко сжимает бедра и прижимается тесно, близко, и нет преград, нет пространства меж ними, чтобы сделать вдох, приходится отстраниться. И Мартен отстраняется, прежде чем вновь коснуться тонкой шеи, выгнутой и вытянутой, оставить на ней некрасивый след, который позже расползется синевой.
— Моя, — говорит, и кажется, что нет иных звуков, что весь мир замер и ждет. И может быть, так оно и есть, о боги, да кто же знает. Это место, этот Лес, все здесь безумно и неправильно, но в то же время верно — так, как только может быть, иного не дано, иное не ищется.
Кожа под руками белая, нежная, и даже страшно, что если сжать сильнее, нальется чернотой. Но нет — и Мартен стискивает крепче, словно забывает, что девушка под ним тонкая, нежная, что надо быть аккуратнее, бережнее… А потом мелькает — нет, не девушка, не тонкая и вовсе не нежная.
Жизнь их обоих измеряется не годами и даже не десятками лет, жизнь их плетется древней вязью, и не знают иногда — чья, кому принадлежит.
Прогибается поясницей, когда Мартен обнимает ее за талию, а пальцы скребут землю и жухлую листву.
Одежда теперь не мешает, только юбка, но ее он задирает выше, уже давно. Обнимает, держит крепко, не желая отпустить, и поцелуи сливаются с укусами, когда касается шеи и плеч, груди.
Она дрожит, и дрожь бьет Ив насквозь, и Мартен сцеловывает вдохи, ловит стоны, и звука ей не дает больше проронить — только лишь если отстранится, выхватывая взглядом плывущие пятна лица, рук, тонкой шеи, а после снова зароется в волосы, сжимая, не желая… боясь. Отпустить.
[NIC]Мартен[/NIC][STA]я заблудился в сумрачном лесу[/STA][AVA]http://i.imgur.com/8NH2u1X.png[/AVA]

[SGN]---[/SGN]

0


Вы здесь » Ведьмак: Меньшее Зло » Потерявшиеся эпизоды » Так горек он, что смерть едва ль не слаще


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC