Правила Персонажи Сюжет Гостевая

Ведьмак: Меньшее Зло

Объявление

  • Приветствие
  • Новости
Добро пожаловать на форумную ролевую игру по циклу «Ведьмак»!
Время в игре: январь 1272.
Что происходит: гонения на ведьм и колдунов, война Нильфгаарда с Севером, мрачные монархические истории, разруха и трупоеды!
А если серьезно, то загляните в наш сюжет, там весело.
Кто больше всего нужен: реданцы, темерцы, партизаны, а также бойкие ребята с факелами.
31.10 АМС поздравляет всех со своим профессиональным праздником с Саовиной! По этому поводу открыт [праздничный раздел], в котором для празднующих найдутся и хороший тамада, и интересные конкурсы. Спешите принять участие!
14.09 [Мы перевели время на 1272 год], а также переработали сюжет и хронологию. Не болейте!
16.08 [Очень Важное объявление], просьба ко всем игрокам прочитать и при необходимости отметиться с пожеланиями.
14.08. Нашему форуму исполнилось целых ПОЛГОДА! С чем мы нас и поздравляем, [подробнее в объявлении], спешите поучаствовать в конкурсах и поздравить друг друга с тем, что злишечко стало побольше!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Ведьмак: Меньшее Зло » Личный уголок » [01.08.1271] Цена заблуждений


[01.08.1271] Цена заблуждений

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

https://pp.userapi.com/c7007/v7007358/1f55b/t6SBjoL2FyY.jpg
Время: день-вечер первого августа, утро второго.
Место: Вызима, Темерия.
Участники: Сирона, Мерун, кусок нпс.
Краткое описание: Мир — прекрасное место, если не смотреть на него изнутри и не видеть его уродливой изнанки. От платы за свои ошибки невозможно убежать, она найдёт тебя где угодно и когда угодно. И чем чаще ты ошибаешься на своём пути, тем сложнее выкарабкаться, сложнее заплатить.
NB! сцены насилия, ненормативная лексика, односторонний инцест, наркотики, обиженные юные девы.

Отредактировано Мерун (30.11.2017 22:12)

+1

2

Начало августа для нее всегда было чем-то волшебным и каждый год она ждала этой поры. Радовалась как ребенок, прилавки заполнялись свежим урожаем и теперь на улицах города можно было уловить не только запахи, от которых непривычного вывернуть может, но и сладкий фруктовый аромат. Сирона любила яблоки. Ранние сорта уже поспели и несколько таких яблок перекочевало с прилавка к ней в сумку, а торговцу досталось несколько монет и ее улыбка.
«Хорошо, наверное, что Мерун не видел,» — он всегда относился к таким жестам с настороженностью и если ее не отчитывал, то могло достаться продавцу, который ответил ей на улыбку и предложил кулек с ягодами. С ним всегда было так сложно, но временами даже забавно, уговаривать его успокоиться. Небольшой спектакль, после которого он все равно скрежетал зубами и не выпускал ее из виду и на минуту. Не дай боже еще кому достанется ее благодарность.
Сирона вздохнула и с вежливой улыбкой пропустила вперед в очереди к пекарю толстую женщину. Она толкнула девчонку, проворчав что-то о старости и неуважении молодых. Не хотелось с ней говорить. Такие находят к чему придраться и испортить настроение. Да и мысль вновь вернулась к брату. Скорее всего, он вернется сегодня или завтра. Не может же он пропустить ее день рождения?
«Интересно,» — что он подарит в этот раз. Мысль она не завершила. Выбрала несколько открытых пирогов и пару больших булок. Мягких и еще даже теплых. Одна из них посыпана маков и семечками. Не удержавшись, оторвала кусок мякиша. К этому дню заказов почти не осталось. Большая часть из них выполнена и только и ждет, когда их заберут или выкупит кто-нибудь другой. В конце лета будет распродажа тех вещей, что уже не по сезону и не должны занимать полки. Сирона ждала этого события. На ярмарках всегда было интересно. Столько людей. И новости со всех концов страны.
— Смотри куда прешь! — Сирона едва успела увернуться от мужика, что тащил за собой телегу с бочками. Неприятный запах сообщил, что там была рыба. Свернув с главной дороги, девушка прошла через несколько переулков и вышла к центру города. Еще квартал и она окажется возле ателье, над которым снимала комнату. Так делали многие девочки, у которых не было еще своей семьи и необходимости в большем пространстве.
Но можно не спешить, пройтись вдоль улицы в противоположную сторону. Там лавка травника, который часто отсутствовал, набирая травы за городом. Помощника так и не нашел. Рядом с ней, немного дальше, располагались художественные товары вперемешку с тканями и красителями. Она не так давно взяла из отложенных денег и купила приличных размеров лоскут белой ткани. Тонкой, с виду немного грубой, но легкой. Платье, подпоясанное плетеным шнурком из кожи, получилось что надо. И даже осталось, чтобы поверх сшить накидку. Сирона не могла подолгу находиться на солнце, загореть она не могла, а вот солнечные ожоги получала слишком быстро.
Покрутившись возле отрезов тканей, таких ярких, манящих и таких дорогих, Сирона купила пару кистей, уголь и краски, что подходили к концу. В том месяце удачно сложилось и ей досталось два заказа на картины. Портрет маленького ребенка и собаки, как сказал владелец - венец их многолетней селекции. Собака та выглядела даже более важной, чем ее надутый хозяин. Тем более с лентой и закрепленном на ней ордене.
— Сирона, вернулась? — стоило ей зайти в ателье и ступить на первую ступеньку подъема на второй этаж, как ее окликнули из мастерской.
— Да, нужна помощь? — она среагировала тут же, появившись на пороге большой комнаты. Столы в ней сплошь завалены лоскутами и отрезами или частью уже готовых заказов.
— Нет, тебя искали, — сообщила Лисса, одна из старших. В руках она держала иглу и, судя по всему, занималась ремонтом подпорченной вещи.
— Кто? — Мерун вернулся так рано? Она подумала, что это еще мог быть посыльный с письмом, но тогда бы его оставили здесь.
— Мужчина, сказал, что от твоего брата. Наверное, он скоро вернется, я просила его подождать, но он отказался.
Это заявление немного огорчило. Обычно подобное явление означало, что брат не вернется или это случится не скоро, вот и отправил кого-нибудь, передать весть.
— Крикни, если заглянет, я пока поднимусь к себе, — ступеньки пару раз скрипнули под ее весом, давно надо было починить их, на той неделе одна из досок отошла и Ола сломала руку, когда упала.
Открывая дверь, Сирона обнаружила, что окно в комнате было открыто. Ветер уже успел разбросать листки с эскизами по полу, уронил вазу с цветами, что уже начали увядать.
— Ох, что же это, — хлопнули ставни, а вместе с ними и дверь на первом этаже. Задвинув щеколду, девушка взялась устранять следы беспорядка. Жила она здесь не одна, у противоположной стены стояла вторая кровать, поэтому мысленно Сирона поругивала свою соседку. Оставить окно открытым и забыть было вполне в ее духе.

+2

3

Сколько дней он уже не принимал? Всё из-за этого поганого ублюдка, этого верзилы с бесцветными глазами. Тьфу, он бы уничтожил его вместе с их грязной шайкой, будь у него возможность. Он исправно платил им полгода! Целых полгода! Какой хер помешал им простить ему один долг? Как же он их ненавидел... Кто бы только знал, в каких печенках сидели у него эти торгаши. И сами-то, сами тоже скрывали глаза, блестящие от фисштеха!
Грязно выругавшись, мужчина свернул за угол. Улица пустовала, разве что какие-то грязные дети носились туда-сюда, поднимая дорожную пыль. Он был всего лишь мелким воришкой, почти никем в сравнении с группировкой, державшей весь город в наркотической петле, — всего лишь сошкой, вовремя не заплатившей. И в его собственных глазах, водянистых, светло-зелёных, этого было недостаточно, чтобы смешивать его с грязью. Этот Мерун, побери оспа его гнусную морду, превысил свои полномочия. Ни один долг не стоил того, чтобы до полусмерти избить человека и сбросить в ближайшую канаву.
Но у каждого была слабость: кто-то боялся за свою жизнь, кого-то можно было купить, кому-то требовалось нужное слово в нужных месте и времени. Слабостью Меруна же было нечто более осязаемое, беззащитное и легко используемое — его слабостью была младшая сестра. Разыскать информацию о ней было сложно, тот прятал свою родственницу как настоящее сокровище, однако, если приложить немного усилий... Мерун, как было известно, сам плотно сидел на фисштехе и под очередной дозой, бывало, мог сболтнуть лишнего. Одного короткого упоминания было достаточно, чтобы найти ателье, где она работала.
— Передайте, что я от её брата, — бросил Хог строгой даме в мастерской, как только узнал, что девицы нет дома. — Уж она знает, что это значит.
Нужно было подготовиться, составить план, однако Хогард отчего-то решил, что одного знания достаточно. Не застав молодую швею на месте, мужчина вынужден был импровизировать, выбирая способ добраться до неё раньше братца. Тот наверняка то и дело шастал и в мастерскую, и в её комнату.
«Комната! — буквально озарила вора шальная мысль, стоило только обратить взгляд к открытым окнам. — Моё это призвание или где?»
Он потёр руки и гнусно ухмыльнулся себе под нос, следом забравшись на покатый свод лавки на первом этаже, и в два ухвата добрался до нужного окна.
Небольшая комната с двумя кроватями, ничего особенного. Хог осмотрел рисунки, часть из них слетела на пол под его неаккуратными движениями. Ещё и художницей, значит, была эта девка. Ну и в кого в их семье вырос тогда этот урод? Родители в поле, сестра шьёт, он один такой выродок. И надо же было когда-то ему помогать...
Хог успел забиться под кровать, когда в комнате раздался звон разбитого стекла — ветер, пробивавшийся сквозь открытые ставни, хозяйничал в помещении ничуть не хуже самого Хогарда несколько минут назад. Вслед за ветром отворилась дверь. Притаившись, словно волк на охоте, мужчина наблюдал за тем, как бродят туда-сюда стройные женские ножки, пусть и тонкие, как спички, и прислушивался к её голосу.
Когда мужчина насколько возможно бесшумно выбрался из-под кровати, Сирона подбирала с пола разбросанные цветы да рисунки. Контрастно мелкая по сравнению со старшим братом, бледная, что её бумага, да беловолосая, она не выглядела как человек, способный оказать сопротивление взрослому, в меру сильному мужчине. Как можно было оставить столь огромную брешь в собственной защите?
— Не вздумай кричать, куколка, — первым делом Хог зажал рот девицы, а следом свободной рукой сжал запястья у неё за спиной. — Чем громче будешь орать, тем больнее будет потом. Хочешь боли, а? Не хочешь, точно говорю. Пойдёшь со мной вниз и сделаешь вид, что всё в порядке. У нас с твоим братом есть незаконченное дельце и раз он не хочет слушать меня по-хорошему, будет слушать по-плохому. Уяснила? Одно лишнее слово — и тебе, и старой стерве внизу придётся худо.
Пожалуй, он понимал тягу Меруна к издевательствам. Сейчас, когда беззащитная жертва была рядом, когда он смеялся ей на ухо, крепко удерживая на месте обеими руками и ожидая ответа, он чувствовал себя точно так же, как этот ублюдок с любым другим человеком. Он чувствовал себя королем положения.
— Вперёд, — мужчина подтолкнул Сирону к двери на лестницу. — Идём до конца улицы, потом сворачиваем направо. С остальным сам разберусь. Двигай своими ножками, куколка, давай. Я буду рядом, так что попробуй только дёрнуться.

[nick]Хогард Рейс[/nick][icon]https://image.ibb.co/m9ejKb/image.jpg[/icon][info]Возраст: 32
Раса: человек
Деятельность: вор[/info]

+2

4

Она уже собрала почти все листы и застыла на месте, перебирая их, стараясь тут же отсортировать. Не исключено, что несколько листков могло улететь через окно на улицу и это было печальнее всего, не хотелось терять части заказов и вспоминать, что именно пропало. Из того что было, Сирона собрала полностью один комплект сложного костюма для одного вельможи и хотела отложить его на стол, когда услышала за спиной шорох. Вздрогнув («мыши?»), девушка успела обернуться, а в следующий момент листы ворохом взлетели вверх.
Мужчина, который, очевидно, до этого прятался под кроватью, резко дернул ее на себя, зажимая рот ладонью и что-то тихо шипя себе под нос. От шока Сирона не расслышала о чем он толкует. Страх сковал тело и она не сопротивлялась, когда его пальцы сильно сжали тонкие запястья. Боль то и привела ее в чувство.
«Кто он?» — вслух этого Сирона не произнесла, опасаясь вспышки гнева. Она действительно не любила боль, ей определенно не нравилась даже сама мысль о том, чтобы причинить ее кому-то намеренно, но была близка та ее часть, в которой она может пережить боль за другого. Как брат, тогда, во время пожара. Из-за нее у него столько ожогов, его так долго лечили. Он всегда защищал ее, оберегал, как мог, как умел. Слишком жестоко порой, это верно, но в нем говорила забота. Так она думала. И сейчас в ее голову закралась мысль, что это шанс отдать долг. Из-за этого случая Мерун непременно попадет в неприятности. Неправильно как-то.
Поняв, что ее больше не держат, а рот не зажимают, Сирона отошла от человека на шаг, потирая ноющие запястья. А сможет ли она терпеть? Этот человек не был похож на честного и добропорядочного гражданина. Таких полно на улицах на окраинах Вызимы. Сироне приходилось их видеть и они ужасно ее пугали. Как нелюди, грязные, прячутся в тенях, стонут, гниют заживо, гадят там же, где спят...
Но сопротивляться было не в ее силах. С него станется и в самом деле убить Лиссу, что сидела внизу. Сирона слышала голоса с первого этажа, пришел кто-то еще. Имеет ли она право подвергать девочек такой опасности?
Она даже накидку к платью забыла. Переступила порог, пятясь спиной вперед, и только в коридоре сообразила, что это выглядит подозрительно. Спустилась по ступенькам, не зная, то ли молить доски расступиться и дать ей упасть и сломать ногу, то ли о том, чтобы все прошло ровно и никто ничего не узнал.
— Представляешь, иду я по рынку, присматриваю, что купить, как прямо передо мной... — доносился веселый голос из комнаты. Ола. Конечно, со сломанной рукой она сейчас не могла работать, но заходила потешить девчонок историями.
— О, Сирона! — Ола поднялась ей на встречу, протягивая здоровую руку в намеке на объятия и не получила отказа в этом. Девушка тепло ей ответила. — Останешься с нами? У меня такая история приключилась, закачаешься!
— Нет, прости, дела. Я вернусь позже и если ты останешься, то с удовольствием выслушаю тебя, — Сирона сама себе удивлялась и тому, как легко у нее получалось врать.
— Так все таки дождался тебя проситель, — кивнула Лисса, заметив за спиной Сироны давишнего незнакомца.
Хлопнула дверь, девушка вышла на улицу.
— А... ты заметила? — Ола обернулась к окну, чтобы убедиться. — Смотри, без накидки вышла да под солнце. Чего это она?
«Куда он сказал идти?» — девушка обернулась в одну сторону, в другую, пропустила мимо себя патруль стражи, что прошел грохоча доспехами. Бедолаги, в такую жару и в железе. В этот момент он вышел следом и дальше раздумывать было уже некогда. Как и обещал, этот человек действительно был рядом. Пройдя по улице завернули за угол, в тень между домами. Эта дорога вела в ту часть города, куда даже патрули не совались. Там можно было встретить большую часть нищих, которые днем рассредотачивались по городу, пьяниц и подсевших на фисштех, а так же низкосортных шлюх, что стояли прямо на улицах, зазывая любого, но не всякий от них уходил сам.
Здесь уже через несколько шагов она ощутила толчок в спину, оступилась и задела плечом камень дома, стесав кожу до крови. Небольшая лесенка, ведущая на улицу ниже. Оттуда пахло человеческими испражнениями и затхлостью. К горлу подступил приступ тошноты.
— Что вам нужно? — Не выдержав, Сирона обернулась к неизвестному. Она пыталась гневаться, но голос все равно звучал тонко и слабо, неубедительно, в том числе и от пульсирующей боли в плече.

+1

5

[nick]Хогард Рейс[/nick][icon]https://image.ibb.co/m9ejKb/image.jpg[/icon][info]Возраст: 32
Раса: человек
Деятельность: вор[/info]
До последнего Хогард ожидал подвода. Будто нет-нет, да Сирона совершит ошибку, сболтнет лишнего или каким неловким жестом покажет, что что-то идёт не так. Но ни в ателье, где сидели, весело болтая, две местные клуши; ни на улице девица не подвела. Подрагивая от страха, она послушно шла вперёд — даже стражу не кликнула, хотя те, чёрт их побери, могли бы ей помочь.a
«Хорошая девочка, сговорчивая, — ухмыльнулся про себя Хог и ускорил шаг. — Далеко пойдёт».
Они прошли чуть больше одной улицы, наконец свернув в проулок. Мрачное место, где скитались подобные ему: отбросы общества, преступники и простые жулики; здесь всюду воняло кровью, блевотой и дерьмом, на девицу в белом платье то и дело косились злые глаза, только сегодня эта девка принадлежала ему.
— Куда ты её тащишь, Хог? — крикнул мужчина, выглядывая из-за дверей ближайшего покосившегося дома. Его лысая голова блестела на солнце с той же яркостью, что и передний золотой зуб, отчего выражение лица становилось ещё противнее. — Зайти и поделиться по-братски не хочешь? Таких красивых баб сюда редко водят.
— Отвали, Косой, не до твоей поганой морды!
Он знал, что так будет. Знал и сам был бы не против использовать эту горе-художницу и в более практических целях, чем шантаж, но только если после. После того, как выбьет дозу, как успокоится и лично вмажет белобрысому уроду. Трахнуть его сестру следом будет настоящей победой, таким же унижением, какое он ему недавно устроил.
Из плена мыслей, где он уже выходил победителем из сложившейся ситуации, Хога вывел дрожащий голос пленницы. Он то и дело подгонял её ощутимыми тычками в спину и не думал, что ей придёт в голову начать разговор с похитителем. Будто был в этом какой-то смысл — прям так и выложит он всё карты на стол этой курице.
— Ты, куколка, ключик к сердцу твоего брата, — неприятно, похабно ухмыльнулся мужчина, когда они прошли по улице ещё ниже, свернув к самым неблагополучным домам. — И я тобой воспользуюсь. Чем громче будешь кричать у него на глазах, тем лучше. Глядишь, и не шибко больно будет.
В этих местах было уже не так людно. Никто больше не выглядывал из-за дверей и не окликивал Хога, казалось, что тут и вовсе никто не живёт — только та пара бродячих собак, испуганно пробежавшая прямо у их ног. Свернув за угол между двумя домами, они оказались в небольшом дворике: на закутке, окруженном глухими стенами без окон и дверей, стояла лишь одна скамья. Именно здесь, согласно уговору, Хогард должен был сегодня отдать свой долг. Он не принёс обещанных денег — сегодня у него было кое-что получше. И когда Мерун заявится, снова покажет свою надменную морду, он подрежет ему крылья.
— Он скоро явится, — мужчина продолжал говорить, попутно толкая девицу на скамейку, плотно связывая её руки верёвкой. — Таков уж уговор. И мы, куколка, должны быть к этому готовы. Ты ведь понимаешь, что целая и невредимая ты за валюту не сойдёшь, а? Но если мы немного поиграем...
От туго затянутых на запястьях и лодыжках веревок, от каждого удара, пришедшегося на плечи и спину, на её бледной коже оставались синяки и следы, словно кожа та была на самом деле бумагой. Что за девка-то такая? Совсем не по-человечески слабая? И во всех ли местах такая белая?
Осклабившись, вор извлёк из кармана нож. Нет, убивать дурочку раньше времени не хотелось, да и не нужно было. Ему требовались всего лишь её крики и чем громче, тем лучше, а всё остальное приложится само. Впрочем, если это понадобится в целях защиты от громилы, он был не против защищаться и угрозой её смерти. Нож нужен был ему лишь для того, чтобы открыть небольшую коробку — самые остатки драгоценного порошка. Велик был соблазн принять заначку самостоятельно, однако желание увидеть глаза ублюдка в тот момент, когда он увидит плоды собственной работы, повлиявшие и на сестрицу, пересиливало всё. Что бы ни говорил про себя Хог, он мог быть очень, очень мстительным. Да и заначка была настолько мизерной, что он бы и не почувствовал. Ему нужна была нормальная, положенная ему доза.
— Знаешь, что это такое? — Хогард грубо схватил Сирону за челюсть, заставил ту приоткрыть рот. — То, чем живёт твой поганый братец. И сегодня самое время тебе с этим познакомиться.
Всего несколько секунд для того, чтобы без особой аккуратности втереть наркотик ей в десну. Наверняка то было противно, буквально отвратительно — Хог не удивился бы, если б девку прямо тут и вывернуло, и за сим сделал шаг в сторону, внимательно наблюдая за её реакцией.

+1

6

По пути, как она и опасалась, им попадались падшие на самое дно люди. Они косились на них из тени домов, выглядывали из-за угла, некоторые свистели ей в след, кричали что-то, чего Сирона не хотела слышать, некоторые откровенно предлагали ее... поделить? Отвратительное чувство, желудок сжался, в эти минуты горло сковал спазм, но она молчала и никак не показывала, что эти высказывания ее задевают. Не хотелось доставлять этим ублюдкам удовольствия собственным унижением, страхом и давать им знания о том, о чем знать не стоило. Однако мысль так и осталась. И ее мутило до самого конца, Сирона все не могла перестать думать о том, что таким может быть первый раз, в этом месте, с этим человеком. Ее бы прямо по дороге и вырвало, но было просто нечем, разве что желчью. Поесть она не успела и желудок крутило и от голода.
На похабную улыбку и последовавшие за этим слова Сирона ничего не ответила. Глупо было бы угрожать ему расправой, сама не сможет, сил не хватит, а брат... может и не придет вовсе, может нет его в городе и еще долго не будет. Родители? Смешно. Еще смешнее, чем если сдачи попробует дать она сама.
Не стала говорить и о том, что ему ее пленение скорее всего ничем не поможет. Только разозлит Меруна, а с горячей головой. Сотрудничество? И речи быть не может. Сколько раз она видела, как даже в ответ на легкий поцелуй в щеку или короткое объятие завязывалась драка, главной целью которой было показать, что сестры никто касаться не смеет. Сирона только боялась, что красная пелена застелет брату глаза и он наделает глупостей или ошибок, за которые платить им обоим.
Сохранять молчание долго ей не удалось. Мужчина не был с ней аккуратен. Грубая веревка обтягивала запястья уже одним своим прикосновением причиняя боль, а давление на тонкую и нежную кожу стало причиной появления слез в уголках глаз. Она обещала себе, что не будет плакать. Так унизительно! Этот человек был никем, даже меньше, чем никем и тем не менее в его руках сейчас находилась ее жизнь и честь.
От последовавших ударов девушка тонко вскрикивала, пыталась уклониться, закрыться руками, но все равно получала болезненный тычок. Сирона видела, как под кожей появились темные пятна, скоро синяки зацветут и тогда она будет похожа на ходячий труп, только вставший из могилы. Не скоро она сможет показаться в таком виде на людях. Объясняться, рассказывать эту историю... если останется жива, то не хотелось бы делиться этими событиями с посторонними. Наверное, даже родителям бы не рассказала.
В конце-концов, когда удары прекратились, она услышала шаги и открыла глаза. Хог, так его назвал один из бродяг на улице, отошел и в его руках появился нож. Вид лезвия пугал и то, что он мог им сделать – тоже. Она мысленно уже видела, как нож разрезает платье, а вместе с ним и кожу, как ткань пропитывается кровью и ее же впитывают белые волосы. Поджав побледневшие губы, Сирона следила за его движениями. Нет. Ничего из этого не случилось. Хруст. Вскрыл маленькую коробку, которую держал в руках как нечто ценное, хотя на первый взгляд та была пуста.
Когда он подошел ближе, Сирона рассмотрела на дне белый налет. Порошок, судя по всему. И хоть она и не знала, как выглядит фисштех, догадалась, что это точно был не сахар.
— Отпусти! — не выдержав, вскрикнула девушка, но пальцы на щеках сжались сильнее, а секунду спустя под губу уперся и грубо прошелся по десне грязный палец, на кончике которого был порошок. Сирона выбивалась, в какой-то момент даже начала задыхаться. Отвратительно! Это место! Этот человек! Все здесь было отвратительным, грязным, грубым, недостойным того, чтобы к ней прикасаться. Сирона не была самовлюбленной или честолюбивой, надменной, но даже ей хватало внутреннего достоинства для осознания этого факта.
Едва он выпустил ее из тисков своих пальцев, как Сирона закашлялась и сплюнула на землю скопившуюся слюну. Распущенные волосы прилипали в щекам, настойчиво лезли в рот. Хотелось, чтобы наконец ее вывернуло и чувство тошноты уже прошло, но нет. Несколько коротких спазмом, сопровождаемых кашлем и только.
Наркотик. Это он имел ввиду, говоря, что брат живет им? Девушка догадывалась, что порой Мерун находился под воздействием этого яда, прожигающего душу и тело. Иногда он являлся к ней в таком виде, что без дополнительных стимуляторов вряд ли смог бы так спокойно переносить боль от чистки ран и последующей обработки. А глаза... такой блеск глаз и расширенные зрачки, вкупе с тем бредом, что вырывался из его рта, ни с чем не спутать.
— Тебе не уйти живым, — за время своего приступа Сирона завалилась на бок и сейчас смотрела на мужчину прямо и даже по-настоящему зло. Ни к кому ранее она не испытывала настолько исполненных гнева чувств. Ее трясло и ей по-прежнему казалось, что это последствия голода и тошноты, но озноб становился сильнее, отходила на задний план боль в руках и ногах, перестало ныть плечо и те синяки, что ей оставил этот тип. Боль не пропала, но стала какой-то иной, не поддающейся описанию. В этом ознобе, сотрясающем хрупкое тело, мир становился ярче, зрение, обычно слабое, обострилось, так что Сирона видела как на нее смотрел этот человек и ей становилось мерзко от этого липкого взгляда. Хотелось скрыться от него, может выцарапать тому глаза, чтобы не пожирал этим похотливым взором. Ей подумалось, что если тот исполнит угрозу или не выдержит и сделает с ней что-то раньше, чем... Она просто покончит с собой, не в силах выносить того факта, что такой как он прикасался к ней.

+1

7

Было нечто завораживающее в том, как девица извивалась в спазмах. Бледная, покрытая синяками и ссадинами, с растрепавшимися волосами и горящими от наркотика глазами она походила на тех эльфок, что временами толкались у корчмы, сыпали проклятиями в адрес мужиков и их похабных замечаний. Только уши у этой были не острыми, да характера не доставало. Но она пыталась.
— Да ну? Покуда ты сидишь здесь, куколка, твой родственник даже и пальцем в мою сторону пошевелить не сможет, — Хог скривил рот в очередной противной улыбке. — И кто ж меня тогда пришьёт-то? Ты, что ли?
Смех Хогарда Рейса напоминал лай старой хриплой собаки, а сам он производил впечатление скорее потрепанной жизнью крысы. Сидя на корточках рядом со скамьей, он, прищурившись, рассматривал Сирону, оценивал каждую часть её тела, особо задерживая взгляд на слегка задравшейся в попытках подвинуться юбке. Косой был неимоверно прав, не обязательно было пытать девку, чтобы она начала кричать.
— Силёнок у тебя не хватит.
К тому моменту, когда руки вора потянулись к белой, заляпанной грязью ткани, позади раздались тяжёлые, отвратительно знакомые шаги.

                       
День Меруна не задался с самого начала. С самого утра гонимый не только работой, но и отвратительной болью в области спины, на которой вчера, судя по ощущениям, танцевали шлюхи, он мечтал только об одном: чтобы Хог либо наконец расплатился со своими долгами, либо подох в ближайшей канаве. Бегать за вором, возомнившим себя не меньше, чем новым королём Темерии, становилось утомительно. Более того — глупо. И то, что четыре года назад этот человек составлял Меру компанию на тракте не меняло ровным счётом ничего. За это время они оба изменились, и не в лучшую сторону.
Несмотря на должность, так или иначе перекликавшуюся с профессией любого человека в гетто, здесь его тоже недолюбливали. Кому-то не нравились его методы, кто-то был таким же должником, как Рейс, а кто-то попросту не доверял людям, торгующим фисштехом. Даром, что каждый второй здесь стремился его принимать не в меньших дозах, чем некоторые дворяне, использовавшие наркотик в качестве развлечения. С той лишь разницей, что ещё ни разу им не приходилось выбивать долги из знатной молодёжи. Те всегда платили вовремя, авансом.
— Клянусь, завтра я верну всё! Всё! — сжавшийся на земле мужик перешёл к последнему аргументу — точно такому же, как и у любого другого должника. После пары-тройки ударов и меча, блеснувшего на солнце, все они превращались в блеющих овечек, готовых вернуть деньги.
— Завтра вернусь, — холодно, безразлично вторил ему Мерун, напоследок награждая ощутимым ударом ногой в живот. — Второй раз так уже не выйдет.
Он давно привык к ходу своей жизни. Люди, что назначали срок на очередное «завтра» редко держали своё слово; чаще они являлись со свитой знакомых бандитов и пытались скопом навалиться на сборщика. Первое время это дико раздражало, вынуждало его сгоряча калечить тех, кого можно было просто напугать, а затем он смирился. Каждый раз, являясь в такое «завтра», он был готов. Одного вспоротого обычно было достаточно, чтобы все остальные разбежались, а деньги вернулись в казну.
Вот только с Хогардом всё было не так.
Уже дважды выбиравшийся из хватки Мера едва живым, опозоренный и однажды даже брошенный в яму, вор не учился на своих ошибках. Ему словно и не важно было, получит он новую дозу или нет, хоть по его глазам и было видно, как сильно влияет на организм зависимость от фисштеха. На сегодня был назначен его последний срок и сегодня, если понадобится, его можно будет прибить. Вот только тот наверняка пойдёт на крайние меры, чтобы избежать и оплаты, и гибели.
И он пока даже не представлял, насколько крайние.
Сворачивая в до боли знакомый проулок, Мерун почувствовал неладное. Женский голос, до боли ему знакомый, принадлежал его Сироне, а той, что бы ни происходило, не должно было быть здесь. Ни в коем случае. Никогда. Остаток расстояния он преодолел всего в пару шагов, во дворе картина наконец-то приобрела цельность.
Хог склонился над его сестрой, полулежащей на скамье и связанной, и позволял себе открывать свой рот в её сторону. Он, грязная безродная крыса, не имел ни малейшего права даже находиться рядом с его маленькой Звездочкой, не то что творить такие вещи. Взгляд Мера невольно зацепился за проступающие на девушке синяки, за тугие верёвки, за спутанные волосы и её взгляд. И то чувство, что стремительно закипало внутри, уже невозможно было остановить. Хогард Рейс сам подписал себе смертный приговор. Не долгом, нет, но прикосновением к богине.
— Так и знал, что ты припрёшься не вовремя, — Хог поднялся на ноги и повернулся в сторону Меруна. Он храбрился, что было заметно по выпяченной груди и презрительному выражению лица, однако всё ещё опасался чужой силы — руки мелко дрожали. — У меня ещё были на неё планы, выродок ты эдакий. И только попробуй подойти! — мужчина резко ухватился за длинные волосы Сироны, потянул её на себя и приставил нож к её горлу. — Иначе твоей куколке хана. Но избавимся от моих долгов, сойдёмся на паре доз — и мы квиты. Заберёшь свою девку и свалишь отсюда.
В глазах мужчины плескался огонь. Глубоко выдыхая, сжимая и расслабляя пальцы, он заставлял себя думать, а не поддаваться чувствам. Один неверный шаг мог стоить его маленькой Сироне ещё больших страданий, а допустить этого Мер не мог. Достаточно было того, что ей и так досталось по его глупости. Кому и в каком состоянии он вообще говорил о ней? И как эти слухи дошли до таких паскудных ушей?
Тронуть такого светлого человека, касаться её, делать ей больно, напичкать её фисштехом. Тварь настолько хотела отомстить, что даже не стала тратить остатки наркотика на себя. Это раздражало только сильнее. Никогда больше он не сможет смотреть в глаза сестры так же, как и раньше. Он обещал защищать её, а вместо этого подвёл. Подвёл даже сильнее, чем в юности, когда вместо рыцарского обета принял предложение вступить в свою первую банду.
«И к чему это привело? — в сердцах сплюнул Мерун. — К сплошным, мать его, проблемам».
— Закрой глаза, Звёздочка, — в его голосе не было привычной теплоты, обращённой к сестре, сейчас он больше походил на рык, едва различимый и яростный. — И не открывай. Больше ты не пострадаешь.
Вор был уверен, что сестра удержит сборщика от любых необдуманных поступков, вот только в рассказах о сестре Меруна не хватало некоторых деталей. Например той, где он становился неуправляемым и агрессивным в любом вопросе, касавшемся девке. Или той, что говорила бы о его ярости или о том, что он не думает ни о чём, кроме жажды убийства. Почему никто не сказал ему об этом?
— Ты... ты чего это творишь? — Хог сделал бы шаг назад, да только скамья была плотно прижата к стене ближайшего дома. — Эй! Я сказал, только двинься сюда, урод! Конец ей тогда!
Хогард нервничал, метался и лишь сильнее давил на нож: достаточно сильно, чтобы оставить небольшой порез, но недостаточно, чтобы исполнить свою угрозу. Не раньше, чем палач сделает резкий рывок в его сторону — стремительный, как порыв ветра, сносящий всё на своём пути. Хог не успел и увидеть, как верзила вытащил свой огромный меч, — не иначе как компенсацию каких-нибудь иных размеров — а вот заметить как этот же меч пронзил его левое плечо, пригвоздив к деревянной стене дома, всё же пришлось. Одно поганое слабое место! Этот урод и им мог воспользоваться?
Жалкие стоны Хога пробуждали улыбку на лице Мера. Довольную издевательскую улыбку. Он получил недостаточно. На каждый её синяк он должен был получить десять, за каждую царапину на запястье он должен был получить сотню ударов мечом. Да и за то, что его грязная кровь капала на белое платье Сироны его тоже стоило бы наказать. Даже подобного он не был достоин.
— Не открывай, — Мерун говорил тише и больше не рычал, когда разрывал верёвки у неё на лодыжках, а затем и на руках. — И не думай о том, что происходит. Ты в порядке? Что он успел с тобой сделать?
— Блядский ты выродок, отпусти сейчас же! — надрывался Хог, пытаясь вырваться и лишь задыхаясь от боли. Каждое движение словно разрывало плечо изнутри. Сквозная рана, за ногу её такую мать. И он знал, что это было лишь начало. — Чтоб тебе провалиться, вместе с твоей поганой шайкой!

+1

8

Убить его? Она? Если в чем этот ублюдок и был прав, так в полной своей уверенности - Сирона не сможет этого сделать. Наверное, даже будь в ее руках нож, приставленный ему к горлу, она бы не смогла. Просто потому что это Сирона и Хогу повезло в этом плане. А ей - не слишком.
Его руки уже скользнули под юбку, задирая подол платья еще выше. Мерзкие, холодные, шершавые пальцы пробежались по бедру, оттягивая ткань нижнего белья. На лице Хога в этот момент читалось злорадное блаженство, это было именно тем, чего он хотел. Убить двух зайцев разом - и самому насытиться, и Меруну доставить как можно больше страданий.
— Не трогай! Не смей ко мне прикасаться! — наркотик удивительным образом придал ей сил. Даже из своего неудачного положения она постаралась отбиться и задела его связанными руками по лицу. Хог грязно выругался, вскочил с земли и в следующий момент мир в глазах Сироны померк, настолько сильной оказалась пощечина. Когда же она вновь смогла открыть глаза, мужчина уже навис над ней, пытаясь разодрать тонкую мягкую ткань. Она не была предназначена для защиты и несколько сильных рывков хватило, чтобы она треснула и разошлась от горловины до груди.
— Ты ответишь за это, сука! И брат твой пожалеет еще! — заметив, что Сирона смотрит на него, он, как и несколько минут назад, сильно сжал щеки. — Не пяль на меня свои краснючие зенки! — еще удар, крик, в котором стали слышны слезы. Мерзко ощущать, как его лапы хватают ее за грудь и ноги.
В пылу «схватки», Сирона все равно продолжала отбиваться и все так же получала в ответ удары кулаком под ребра или в живот, ощущала, как режут веревки запястья и лодыжки, она не услышала шагов за пределами двора. Да и если бы услышала, то не подумала на брата. Мало ли кто здесь ходит, подобный Хогу.
Понимание того, что они не одни, пришло только вместе с криком Хогарда, с ощущением, что его руки наконец перестали касаться ее. Выдохнув, судорожно, жадно хватая ртом воздух, в котором сейчас ощущался запах крови и пыли, Сирона повернула голову и увидела Меруна. Пришел. Это одновременно и пугало, и радовало. На его лице отчетливо было видно, что он на грани и готов грань эту переступить. И страшно от его взгляда, скользящего по обезображенному платью и телу, прикрыть которое никак не удавалось. Девушка прижала руки к груди, поджала дрожащие губы. Мир начал исчезать, внимание сосредотачивалось лишь на брате и мысли о скором освобождении.
Но не тут то было. Резкий рывок, боль от натянутых волос, за которые Хог дергал Сирону, вывел ее из этого состояния. Крик боли. Дернулись руки, она хотела попытаться освободиться от тисков, ощутила, что разодранная ткань начинает падать и опустила руки, прижимая их к себе, с ужасом глядя на Меруна. Так не хотелось представать перед ним в столь жалком и слабом виде. Она всегда знала, что не сильна, никогда не работала подолгу в поле и не занималась тяжелым трудом, но не хотела показывать собственную слабость, давить на это.
Нож у горла холодил, а стоило ей нервно сглотнуть, как лезвие неприятно скакнуло вверх-вниз.
— Не надо, — одними губами произнесла Сирона, замечая, как меняется лицо Меруна. Сколько раз она видела эту метаморфозу перед тем, как он ввязывался из-за нее в драку. Но глаза послушно закрыла. Сжала изо всех сил, дрожа всем телом, боясь того, что сейчас будет.
Хог нервничал и раздражался, нож скакал в его руках, оставляя на коже ссадины и более глубокие порезы. Одно неосторожное движение и никто, даже Мерун, не будет в силах спасти ее.
Топот, звон стали о ножны, крик и противное чавканье, с похожим на рынке рубили мясо. Что-то теплое и тяжелое упало ей на лицо. Сирона сжалась еще сильнее, она падала, пальцы Хога на ее волосах разжались, нож исчез. Звон лезвия о камень подтвердил, что мужчина выронил оружие. Затем голос Меруна. С закрытыми глазами ей все казалось, что мир кружится, уносит ее. Может ей его голос привиделся? Может это такой трюк ее сознания, в попытке уйти от страшной реальности, в которой он не пришел к ней или не успел. Стало по-настоящему страшно. Чему верить?
Едва веревки на запястьях исчезли, как Сирона обвила ими шею брата, повисла на нем и позволила наконец себе разрыдаться.
— Меру-ун! — тонкие пальцы как могли крепко держали его воротник. Слезы катились по щекам градом. Как никогда хотелось опереться о него, ощутить себя под защитой родного человека. Его тяжелое дыхание над ухом сейчас казалось громом, а бьющееся в широкой груди сердце заставляло ее трепетать. Настоящее! Это все настоящее! Зарылась лицом в длинные пшеничные волосы. — Мне было так страшно! — крики Хога для нее потонули, его уже не существовало, но осталось мерзкое чувство скользящих по коже шершавых грязных рук. От мысли о последнем Сирона вздрагивала.
Она никак не могла успокоиться, продолжала хныкать у брата над ухом, сжимая и подбирая выше ткань простой рубахи. Как такие жестокие люди могли существовать в одном с ней мире? Как этот человек проник в маленькое и уютное гнездо, которое Сирона старательно вила вокруг себя, лелея свои небольшие мечты, рисуя, надеясь когда-нибудь увидеть волшебный, как в сказках, Туссент? Как?.. И как брат стал частью этого всего. Каждый день он окунался в эту грязь, забыв о своем обещании лучшей для них жизни. И уж точно никак не в роли торговца фисштехом, который ей дали сегодня.

+1

9

Легко привыкнуть к жестокости мира, легко смириться с тем, что никакие рассказанные в детстве сказки не имеют ничего общего с реальностью. Сложно лишь смириться, что самых светлых и по-настоящему сказочных людей мир может коснуться точно так же, как и любых других. Судьба не видела разницы между молодой невинной девушкой и убийцей, для неё все они были на одно лицо.
Это значило только одно: правила, установленные судьбой, тоже придётся научиться ломать. В чём, в чём, а в уничтожении Меруну никогда не было равных. Он мог уничтожить всё, начиная от дверей в трактир и заканчивая собственной жизнью.
Стоны и вскрики по правую руку от мужчины становились громче. Хог продолжал метаться, словно муха, насаженная на спичку, и делал себе только хуже — увеличивал площадь ранения, заставлял кровь выплескиваться наружу, стекать по куртке. Ему повезло, что Мер в порыве ярости промахнулся и не задел артерию. Лишь чудом вор не утонул в фонтане собственной крови. Но все это не имело значения тогда, когда Сирона навзрыд плакала, крепко хваталась за воротник его рубахи. Довести свою маленькую Звездочку до слёз — последнее, что ему хотелось сделать в своей жизни.
— Всё в порядке, Сирона. Он заплатит за это, — тихий голос Меруна казался едва ли не шёлковым в сравнении с тем, каким он разговаривал лишь несколько минут назад, а его мягкие прикосновения к волосам сестры разительно отличались от недавних грубых взмахов мечом. В те моменты, когда нужно было позаботиться о сестре, он становился совсем другим человеком. — За всё, что ты испытала сегодня. И я тоже.
Хогард сплюнул, глядя на эту картину, вновь вскрикнул. Неизвестно, откуда в нём ещё оставались силы, но он определенно считал, что лучше выражать свою злость, пока есть возможность. Он просчитался, поставив на зависимость громилы от младшей сестры. Признавать, что это у него самого не хватило силёнок правильно воплотить план в жизнь не хотелось. Он сделал всё возможное, во всём был виноват только этот ненормальный выродок.
Мер ещё несколько мгновений гладил сестру по волосам, а затем с осторожностью опустил её на скамью. Остатки платья Сироны держались на честном слове, прикрывая её бледное худое тело далеко не во всех местах, и мужчина без колебаний стянул с себя рубаху, укутал в неё свою хрупкую Звездочку. Так было проще. Не только по той причине, что оставаться в таком виде в этом месте было плохой идеей, но и потому, что в этом вопросе Мерун был ничуть не лучше Хога. Он держал себя в руках, покуда это было возможно, однако его взгляд от этого не становился братским; Сирона оставалась в его глазах лучшей женщиной, какую только можно было отыскать. Только знать об этой ей было не обязательно.
— Теперь ты, сукин сын, — одним движением он потянул меч, с характерным хлюпаньем прошедший сквозь плоть, на себя и прижал сползшего по стене Хога ногой к земле. — Она плачет, видишь? Заставлять её плакать могли только страшные сказки в детстве. Она кажется тебе ребёнком? А ты сам похож на сказку, Хогард?
— Пошёл ты, — мужчина попытался рассмеяться напоследок, вместо этого закашлявшись, сплюнув кровь на землю. — И сучка твоя пусть туда же катится. Понял, ублюдок? Не дождался от меня ничего, так хоть она чутка получила.
Удар в грудь выбил у Хогарда дыхание, заставил невольно согнуться от боли. Казалось, что прихвостню дилеров всё равно, куда бить, лишь бы чувствовать факт удара и слышать, как продолжает голосить его жертва. За несколько минут он встретился с его сапогом чуть ли не всеми частями тела и, наверняка, походил на один огромный синяк. Да его лошадь копытом никогда так не лягала, как эта погань.
А Мерун бил методично, медленно, прислушиваясь к дыханию и голосу своей жертвы. Он мог покончить с этим одним ударом, вот только этого было мало. Двуручным мечом, с коим он заявился на встречу с Хогом, было сложно работать по привычной схеме, однако и тут Мер смог выкрутиться. Ему хотелось причинять боль, у него был повод это делать и ничто, даже Сирона, не сумело бы его остановить. Её глаза были закрыты, с остальным они сумеют справиться.
— Пойду, — с усмешкой кивнул он. — Позже.
За взмахом меча последовал нечеловеческий крик боли. Хогард Рейс был карманником, славился, насколько это было возможно, работой руками, и только что одну из этих рук он потерял. Его брань было слышно на треть округи — все знали, для чего используется этот закуток, сколько и кому Хог должен, никто не собирался прийти ему на помощь. Зазнавшийся вор не был кому-то нужен. Сегодня — только Меруну, чей торс забрызгало его кровью.
— Убей уже, сука! Этого же ты хочешь!
Одному только богу было известно, как он этого хотел. Зудящее где-то на задворках сознания «убей» становилось всё громче, как и стук кров в ушах, как нарастающее возбуждение. Он держался из последних сил, улыбаясь, вдыхая запах крови и замахиваясь мечом вновь. У Хога было две руки и обеими он касался Сироны, обеими оставлял на ней синяки.
Казалось, что за восемь лет можно привыкнуть к любым крикам — вызванным  болью, эйфорией или яростью, но Хогард кричал иначе. Его крики походили на музыку, какую не сумел бы сыграть ни один бард, ни один менестрель. У этой музыки был свой тембр, свой ход и именно она часто задавала темп боевого танца. Или ход казни, как было сегодня.
— Можешь считать, свой долг ты выплатил, — хриплый, рычащий голос Меруна был последним, что пришлось услышать Хогарду перед смертью, прежде чем сталь коснулась его шеи. — Паскуда.
Вокруг стало поразительно тихо, стоило заглохнуть последним хриплым вздохам Хога, словно и не было ничего. Вот только тело и характерный запах портили всю возможную радужность картины. Страшно было представить, как должна была чувствовать себя Сирона, только сегодня насильно познакомленная с этой стороной жизни старшего брата. Должен ли он был объяснить ей, что это значит? Должен ли был сказать, что подобное для него в порядке вещей? Нет, ей и без того пришлось худо.
Он не произнёс ни слова, поднимая сестру на руки; не сказал ничего, когда они шли по мрачной улице, где в их сторону то и дело сыпались не самые лестные, а то и похабные комментарии. Он молчал и тогда, когда они свернули ещё глубже в Храмовый квартал — туда, куда народ обычно даже не совался.
Мерун редко когда водил гостей в свой дом, однако он не мог отпустить Сирону в ателье в таком виде. В небольшом покосившемся домишке была лишь пара комнат — едва освещенных, скудно обставленных, однако обжитых. Ногой открывая двери, не обращая внимания на упавший огарок свечи и вешалку, мужчина донёс девушку до кровати. Может быть, она не была такой же удобной, как в её новом доме, но она всё же была. Здесь она могла привести себя в порядок, перевести дыхание и отойти от наркотического опьянения, какое ещё несколько часов будет преследовать её.
— Вода, — он кивнул в сторону кувшина на столе. — Тебе пригодится вода, Звёздочка.
Немногословный, Мерун не стремился изменять своим привычкам. Он сидел рядом с кроватью, крепко удерживал небольшую ладонь Сироны в своей, пальцами поглаживая бледную кожу. Ему было жаль, что столкновение их миров произошло настолько варварским образом, словно кому-то обязательно нужно было с треском и грохотом смешать их жизни, столкнуть их лбами, а то и разлучить. Последнее стало бы для Мера ударом, какой он не сумел бы пережить. Куда проще было представить своё существование без воздуха, нежели без младшей сестры. Ненавидела ли она его? Хотела ли сбежать? Боялась?
— То, что произошло... — мужчина склонился к ней, носом задевая её светлые волосы. — Этого не должно было случиться. Это моя вина, Сирона. Я должен был предсказать, что рано или поздно это произойдёт. Что рано или поздно кто-нибудь попытается тронуть тебя. Ты вправе ненавидеть меня за это. За то, кто я есть.
Горькая усмешка никак не желала сходить с губ. Единственный раз, когда они с Сироной вновь были так близки, оказался связан с такими паршивыми событиями. У судьбы, коли она всё-таки существовала, было отвратительное чувство юмора.

+1

10

— Не надо, Мерун, — почувствовав, что ее отодвигают, Сирона из последних сил вцепилась в рубашку брата. — Давай... давай просто уйдем! — оставаться здесь было противно, но ее просьбы остались проигнорированы. Брат ссадил ее обрано на скамью и укрыл согретой рубахой. У нее был странный запах. Тяжелый запах пота, пыли и крови. Похоже, сегодня он уже пересекся с кем-то, потому что на ткани Сирона нащупала несколько грубых пятен.
Хотела бы она оказаться далеко отсюда. Хотела бы сбежать от этой реальности, но даже наркотик в этом ей бы не помог. Вместо этого Сирона продолжала сидеть на месте, кутаясь в большую, для нее просто огромную, рубаху брата, и зажимала уши ладонями. На каждый вскрик Хога она отзывалась тонким стоном, тело била крупная дрожь. Ей было страшно. Хотелось вскочить, вцепиться в Меруна, умолять его прекратить. Но она не могла. Страх сковал тело, пригвоздил к одному месту и вынуждал слушать. Хлюпанье, булькающие звуки от крови в глотке, взмах меча, вопли боли. И запах. Запах крови, от которого тошнило еще сильнее.
«Когда же это закончится?!» — хотелось выкрикнуть ей. И едва чаша терпения была готова заполниться до краев, как все стихло. Мерун, не сказав и слова, просто поднял ее на руки и вышел на улицу. Они все шли и шли, а Сирона помнила лишь легкое покачивание в такт его шагам и ощущала на себе взгляды и слышала, что говорили им во след. Слезы кончились. Сирона нахохлилась, точно раненная птица, и плотнее куталась в одежду, сжимая руками остатки платья на груди. Это было любимым ее платьем. Она его носила редко, хотела показаться брату на свой день рождения. Показалась. Смех да и только. Смех и слезы. От обиды, заполнявшей ее сейчас, Сирона кусала губы и хмурилась, глядя перед собой в одну точку.
Шли долго и Сирона уже догадалась о месте, куда направлялся Мерун. Здесь она не была сколько? Год? Два? Родители давно съехали из этого дома, вернувшись в деревню, на поля. В городе им не было особого занятия. Вся жизнь - пахота и скот. Здесь жить остался только Мерун, а она перебралась на съемное жилье. Честная работа позволяла.
Честная работа.
При этой мысли Сирона горько фыркнула и уткнулась носом в пахнущую братом рубаху. Черт возьми, как он умудрился вляпаться во все это? А она? Она тоже хороша. Могла бы и проследить за ним. Он бы ее послушал, так ведь? Или нет. Как было трудно понять, что у него на уме.
Дом внешне не изменился. Ну, может стал немного более ветхим, чем раньше. Но дверь была крепкая, как и ставни, крышу починили в год ее переезда. Ему нравилась эта лачуга? Если и нет, то здесь он хотя бы помещался во весь свой рост. Второго этажа нет, только перекладины и несущие балки. И кровать его же размеров. Огромная, от стены до стены. Сидя на ней Сирона ощущала себя еще более мелкой, а дом словно бы увеличился в размерах. От кровати до стены было всего шагов пять или шесть, для Сироны. Сейчас же казалось, что все пятнадцать. А крыша? Она всегда была так высоко? Почему она только теперь это заметила?
Сирона молчала, украдкой оглядывая дом, поражаясь его размерам, гадая, что прячется в тенях, что крались по стенам. Или ей только кажется, что те движутся, недобро смотрят?
Вода. Всего один кувшин. Сирона вынула руки из под рубахи, безразлично всматриваясь в бордовые, наливающиеся синевой, следы от веревок. Провела по ним пальцем, не ощущая боли, но было немного щекотно. Ей бы отмыться. Как следует. Таз... нет, лучше бадья с водой. И грубые щетки, такие, чтобы стирали кожу вместе с памятью об этом дне и чужих руках. Мерун успел, очень-очень вовремя. Еще бы несколько минут и случилось непоправимое.
Губы задрожали, она была позорно близка к повторению истерики.
И он прав – этого не должно было случиться. С ней – никогда. Но случилось. И он действительно был виноват. Если бы только сдержал обещание и нашел себе честную работу. Они вместе могли бы отправиться в Туссент, на родину рыцарей из баллад. Какие прекрасные баллады, недавно в очной корчме выступал бард, как сладко пел.
Сирона вздохнула и в утешающем жесте провела ладонью по волосам Меруна. Она ничем не могла ему помочь, может она же и толкнула на кривую дорожку? Это же она виновата во всех его драках. Вела себя непозволительно открыто.
— Это я... я виновата, — голос девушки звучал тонко и ласково, даже с убаюкивающими нотами. — Во всем, — что с тобой стало. Вздохнула и клюнула брата в подставленный лоб, продолжая гладить того по распущенным волосам. Затем провела ладонью по щеке, зацепившись за один из шрамов. — Этого я не помню, — в полумраке тяжело рассмотреть, но Сирона заметила тонкую полоску, идущую наискось от скулы к верхней губе. Пальцем провела по нему и еще раз тяжело вздохнула, возвращаясь к прежнему занятию, словно находила в нем успокоение.
Несколько минут, которые они провели вот так, казались ей вечностью. Мысль о том, что ей нужны щетки, мыло и вода становилась навязчивой. Ей чудилось, что под подолом платья вновь копошатся руки, похожие на мерзких серых крыс.
Тонко взвизгнув, Сирона подскочила с кровати, сбросила с себя рубаху, затем грязное рваное платье. Опять полились слезы досады, злые. Руками она делала движения, словно пыталась стряхнуть с себя что-то.
— Нет, нет, нет, не надо! — испуганно затараторила Сирона, едва не переходя на визг. Синяки на бедрах и животе складывались в рисунок, так похожий на тянущиеся к ней лапы.

+1

11

Бывают такие моменты, когда ещё можно повернуть назад. В двадцать у Меруна был такой: именно тогда он выбирал, кем ему быть и по какому пути пойти. Он выбирал между собственной жестокостью, между неумолимой с детства жаждой причинять окружающим боль, наблюдать за ними, в том числе и изнутри, и возможностью быть нормальным. Нормальным человеком, кем угодно, — оруженосцем, наемным рабочим, чьим-то охранником, может быть, подмастерьем кого-либо — но только не самим собой. Он был «ненормальным» с самого детства и выбрал путь простой: свой собственный, усеянный трупами, заляпанный кровью, начертанный на изнанке жизни.
«Ей хотелось бы видеть меня другим, — из-под тяжелых век Мер наблюдал за сестрой, до сих пор дрожавшей и находившейся на взводе. Он был уверен, ещё немного и её снова накроет, лишь спадёт слегка волна первичного шока. — Она была бы рада, даже если бы я остался пахать поля в Предместьях».
Сирона — единственный человек, ради которого мужчина мог бы заставить себя измениться, вот только было уже слишком поздно. Шрамы, какие она изучала тонкими, такими маленькими пальцами были прямым тому доказательством: каждый из них напоминал ему о том, как он цеплялся за остатки здравого смысла, как выкарабкивался из таких ситуаций, из каких обычно не выходили живыми. Он жил только ради неё, но изменить своей природы не мог. Стоило бы пойти и добровольно утопиться, коль скоро эта сторона его жизни начала задевать сестру. Сколько таких покушений ещё будет?
— Ты ни в чём не виновата, Звездочка, — Мерун покачал головой, скривил губы в подобии улыбки. — Я сам выбрал такую жизнь. Но ты — нет. Ты не должна отвечать за мои грехи.
Грехи. Он не был религиозным, не обременял себя нормами морали, принятыми в обществе, так могли ли у него быть грехи? Всё, что он делал, носило иной характер. Особенный, сакральный, однако вовсе не греховный. Нет, в своих глазах Мер не грешил — просто делал то, для чего, по собственному мнению, был рождён. Сироне знать об этом было не обязательно. Для неё будет лучше считать, что он хоть немного раскаивается каждый раз, когда подобное происходит с другими людьми.
На самом деле раскаивался он только в собственной глупости — сколько он принял в тот раз, когда разглагольствовал о сестре? И зачем?
— Он свежий, — едва заметная улыбка переросла в усмешку, когда он чуть приподнял голову, заглядывая в бледно-красные глаза сестры. — Месяц назад полоснули. Неважно, кто и как.
Помнить обо всех своих шрамах было невозможно — их было так много, что в память врезались лишь те, что сопровождались хоть сколько-то значимыми событиями. Рваную рану, наискось пересекавшую лицо, он получил по возвращению в Вызиму — ввязался в драку с каким-то пьяным кметом у корчмы, а тот очень любил размахивать ножом. Тогда его взяли на работу. Снова. Обширный шрам на шее едва не стоил ему жизни в прошлом году, когда он чудом выбрался с того света. Если бы Эрс не успел вовремя, не сидеть бы ему сейчас здесь и размышлять о таких глупостях.
«Да и не было бы ничего тогда, — хмыкнул он про себя. — Ни работы, ни проблем. Ни её слёз».
Мерун неприятно стукнулся затылком о спинку кровати, когда Сирона внезапно подскочила с места и сбросила с себя одежду. Шоковое состояние явно спало, её истерика пробивалась наружу снова и с этим нужно было что-то делать.
— Сирона, тише, — и он подскочил тоже, сгребая её в тесные объятия, дыханием обжигая кожу. — Здесь никто не причинит тебе боли. Пока я рядом, никто не сможет тебя больше тронуть.
Если он что-то и понимал в ощущениях жертвы, то только то, как долго она сможет держаться и куда побежит в следующий момент. Для того, чтобы как следует успокоить сестру Меруну не хватало взгляда с обратной стороны, опыта и мягкости. Однако он старался, стоя на коленях и всё так же крепко прижимая её к себе, ласково поглаживая по плечам и волосам. Соприкосновение с её телом было горячим, отдавалось неприятными, не подходящими мыслями и раздражало лишь недавно утихший разом. Она была так близко и так далеко одновременно. Так близко...
— Тебе нужно отмыться. Пойдём.
Глубокий вдох, он снова поднял её на руки и отнёс в соседнюю комнату — ту, что могла с натяжкой сойти за банную лишь по той причине, что здесь была лохань и вода. В остальном помещение мало напоминало хоть сколько-то комфортную баню: холодное, с одной только горящей в углу свечой, слабо освещавшей комнату, и без каких-либо намеков на обжитость. Мер проводил дома самую малую часть жизни.
Сегодня никто не топил и вода здесь была только холодная, но такая, может быть, скорее приведёт Сирону в себя. Если только он вдруг не окажется ещё хуже, чем её почивший похититель. Мог ли он оказаться хуже? Глядя на её практически обнажённое тело, он не мог однозначно ответить на этот вопрос.
— Я могу помочь, если ты позволишь, — уже уместив сестрицу в деревянную бадью, поставив поблизости несколько ведер воды, принесённых ещё утром чёрт помнит с какой целью, Мерун внимательно взглянул на неё. Его руки всё ещё стискивали её острые плечи, он всё ещё был непозволительно близко по своим личным меркам, однако оставлять её одну в таком состоянии не хотелось. Могло стать хуже. — Или уйти. Тогда я приду сразу, как позовёшь.

+1

12

Она бы и дальше скакала вокруг себя, крутилась, пытаясь стряхнуть несуществующие руки, если бы не крепкая хватка Меруна. Это объятие подействовало как сильное успокоительное. Несколько секунд она стояла, напряженная, боясь опустить руки и слушая голос брата, а после навалилась ему на плечо, стискивая шею. Слезы еще лились, вероятно, падая, они щекотали ему спину. Сирона дрожала и всхлипывала, но уже значительно тише, почти придя в себя. Только мир вокруг все еще казался ей таким огромным, а за стенами этого дома страшным, невероятным, чужим.
— Прости, это я виновата, я виновата, — не прекращала она, утирая слезы маленькими кулачками. Уже и не помня, о чем просила прощения, в чем именно была виновата. Мысли смешались в такой тугой клубок, что выдернуть одну за кончик хвоста никак не удавалось.
— Мне страшно, Мерун, — с громким всхлипом, икнув, выдавила из себя Сирона и добавила шепотом, — страшно.
Он был прав. Ей нужно смыть с себя всю грязь этого дня. Сможет ли позже, хоть когда-нибудь, ее день рождения вновь приносить радость?
На руках брата Сирона чувствовала себя совсем как ребенок, которым, по сути, все еще и являлась. И попытка водрузить ее в лохань была вовсе не такой простой задачей, как могло показаться. Наркотик не только смешал ее чувства в кучу, но и придал сил, так что она хваталась за него до последнего, боясь, что будет снова как в том дворе в крысином квартале, в «городе нищих». Он бросит ее! Последняя попытка, с братом она рассталась только разменяв лохань на несколько мелких царапин у него на плечах. Под ногтями осталось немного кожи и крови. Сирона поджала губы, притянула колени к груди и нахохлилась. Страх сменялся обидой, резкой, ей казалось, что за это она уже никогда его не простит и уже через минуту другую передумала.
Без него в миг стало холодно. Пока он отлучался за ведрами с водой, Сирона успела продрогнуть, зубы уже стучали друг о друга. Из под сведенных бровей она смотрела на него обиженно, угрюмо, одновременно с тем хотелось дотянуться до него и начать царапать, предатель! Но стоило ему приблизиться и положить руки на плечи, как взгляд этот исчез, болезненные мысли испарились.
Судорожный вздох. Опять слезы, уже облегчения. Не ушел. Остался. Все еще здесь, с ней. Казалось, что если уйдет, то ее найдет кто-то другой, кто-то хуже Хога. Косой? Тот, который видел ее с ним, который хотел... который хотел!.. Сквозь всхлипы из нее вырывались последние слова вслух, но Сирона не отдавала себе в этом отчета. Кривая рожа того нищего виделась ей в каждом углу, куда падал взгляд, он прятался в тенях, что отбрасывала свеча. Рожа пахабно кривилась, щерила полупустой рот в кривой и похотливой ухмылке. Белесые глаза светились. В нем сейчас воплотились все ее страхи.
— Не уходи! Нет! — услышав, что тот собирается оставить ее здесь одну, девушка вцепилась в его запястья и с силой потянула на себя, практически заставив брата упасть грудью на борт бадьи. Выдох от столкновения горячей волной коснулся шеи и растаял. Сирона сжимала тонкие пальцы с такой силой, что сама могла оставить синяки на его коже. В этот жест она вложила все, что в ней накопилось. Наверное, никогда ей не быть такой сильной, как сейчас.
— Если уйдешь, меня найдут, другие, другие, — обернулась к нему и испуганно шептала Сирона, вспоминая лысую башку Косого. Сжалась и уставилась на небольшое окно, точно видела там кого-то. — Они видели меня. Они... — девушка задыхалась, — они хотели меня! — она цеплялась за крепкие руки Меруна, обнимала их, даже целовала, терлась щекой о подставленную ладонь, последний рубеж ее защиты. Кто, если не он? Как она до сих пор выживала без него, если мир состоит из таких страшных людей, готовых причинить ей боль.
Безумие, паника охватывали ее новой волной. Теперь вместо одного Косого с его же косой рожей ей представлялись все те, чьи голоса она слышала, пока они уходили из крысиной подворотни. Один превратился в пять, потом в десять... в ее мыслях их становилось все больше и больше. Голос, который звучал сначала один, обратился хором. Сирона зажимала уши, ерзала, точно пыталась отодвинуться назад. Они все говорили ей, какая она и чтобы с ней сделали. Собственный разум обернулся ловушкой.
Схватив щетку со дна бадьи, Сирона с силой провела ею по рукам, пытаясь оттереть синяки, как грязные пятна. Раз, другой, боли не чувствовала, но кожа покраснела и уже начала вздуваться от этих действий.
— Это не помогает! Мне никогда не отмыться от этого... от его рук, — хныкала Сирона, теперь уже терзая щеткой бедра, особенно с внутренней стороны, куда с силой втискивались руки Хога.

+1

13

Никогда ещё Мерун не видел Сирону такой. Казалось, что даже после пожара, будучи ещё совсем девочкой, она не нервничала так сильно, а ведь тогда им обоим здорово досталось, а для ребёнка, должно быть, такое потрясение и вовсе дорогого стоило. Но нет, именно сейчас у Сироны была настоящая истерика, именно сейчас она едва ли не сходила с ума, вспоминая деяния Хога и, видимо, кого-то ещё.
И во всём этом был виноват он. Не уследил, не успел вовремя. Из-за него на девушку страшно было взглянуть: так бегал туда-сюда её взгляд, тряслись руки. После, когда всё закончится, ему придётся принять меры: если не самобичевания, то безопасности. Это случилось один раз и не должно было повториться.
Резкий удар о край бадьи отозвался тупой болью в груди, а прикосновения сестры впервые были ощутимыми, словно кто-то другой сжимал его запястья — влияние фисштеха на её организм обернулось не только усилившейся истерикой, раздраженной нервной системой. Сирона была рядом, так близко, что он легко касался её шеи, очерчивая линию ключиц, поднимаясь выше, позволяя себе пальцами пробежаться по бледным губам. Он никак не мог отделаться от мысли о том, что она красива. По-настоящему красива, в отличие от других. Эту красоту нельзя было портить.
Прикосновения её губ к его огрубевшим ладоням были поразительно мягкими, их хотелось чувствовать снова и снова, и в какой-то момент Мерун поймал себя на мысли, что ещё немного и вовсе не ему придётся успокаивать Сирону. О чём он думал, когда она именно того и боялась? Он не хотел стать для неё теми «другими», преследовавшими её в истерических кошмарах. Он, брат, должен был оставаться особенным, другим. Он должен был оставаться её опорой, а не тем, кто сбросит её в бездну.
— Я останусь. Никуда не уйду. Никто не тронет тебя. Я никому не позволю даже думать о тебе, Сирона, не то что хотеть. Ты знаешь, что я делаю с ними.
Только для неё он мог быть таким, только для неё мог отказаться от своей противной, уродливой сущности убийцы. Он, меньше часа назад безжалостно уничтоживший человека, наслаждавшийся чужими страданиями, сейчас со всей возможной мягкостью и аккуратностью водил щёткой по телу младшей сестры. Никому он не позволял причинять ей боль, сама Сирона тоже входила в список: кожа под её прикосновениями покраснела и вздулась, что на завтра обернётся неприятными ссадинами. Ей нужна была мягкость — немного тепла от человека, неспособного причинить ей боль.
«Способного причинить худшую, чем десяток Хогов, вместе взятых, — с горькой иронией отметил внутренний голос. — Один шаг не в ту сторону и я буду пугать её куда больше».
— Теперь уже никто до тебя не доберётся, — мужчина понизил голос до шёпота, склонился ещё ниже и едва ли не путался в её серебристых волосах, беспорядочно касаясь щёткой всюду, куда только мог дотянуться. — Только я. Ты боишься меня? После всего, что видела сегодня? Боишься того, что я могу оказаться хуже?
Непозволительно близко. Так близко, что её сбитое дыхание чувствовалось на его лице, на каждом из шрамов; с такого расстояния можно было разглядеть каждое пятнышко у неё на лице, складку на губах и крапинки в бледных глазах. И она, он был уверен, чувствовала его тяжелое дыхание с той же четкостью. Мерун не заметил, как его прикосновения приобрели не только практический характер: он касался её и руками, то и дело ласково проводя по плечам, животу. Было вовсе не жаль, что Сирона родилась ему сестрой, — у него не вышло бы полюбить кого-то так же сильно — было жаль, что сказать ей об этом нельзя.
Свеча, в последний раз капнув воском на пол, потухла и погрузила помещение во мрак.

+1

14

— Оставайся, — утвердительно ответила девушка, успокоенная тем, что он все еще с ней. Голоса в голове не стихали, но отступили на второй план, позволяя ей слышать успокаивающий голос Меруна. Она не заметила в его словах тех угроз, которые раньше выводили ее из себя, заставляли кричать и, иногда, бросать в него щеткой для волос. Раньше ее так раздражала вспыльчивость Меруна, его стремление легко и без мысли о последствиях завязывать драки. Из-за него у нее ни с кем не клеились отношения, кроме дружеских, если говорить о девушках, или деловых, но последним Мерун практически никогда не был свидетелем. И вряд ли узнает, что она бывает в домах богатых людей, один на один.
Последняя мысль заставила ее дрогнуть. Кажется, что теперь Сирона будет подозрительно относиться ко всякому мужчине, видеть в них чудовищ, которым только и нужно, что применить силы, да запустить руки под...
Он отобрал у нее щетку и Сирона выдохнула. Бедра начали саднить, так после скачки на лошади. Она пыталась когда-то научиться сама ездить. В деревне ей даже выделили молодую кобылку, спокойную и послушную. Но у девушки ничего не вышло. Столько требовалось сил и так потом болело тело, особенно бедра, которыми нужно было сжимать бока. Синяки тогда тоже долго сходили.
Мягкое прикосновение щетины и холодной воды, по телу пробежали мурашки. Там, где она сама растирала, касание холодной воды было спасительным, в других местах заставляло ежиться и вздрагивать. И без того холодно, но она терпела. Так было нужно.
Сирона было почти успокоилась, но вкрадчивый голос Меруна навел ее мысли в прежнюю колею. Заставил задуматься, вспоминать. Последнее было страшнее всего. Да, драки были безобидной шалостью, в сравнении с тем, что он делал сегодня. Она не видела, но слышала, хотя и старалась этому воспрепятствовать. Мерзкие, грязные звуки, ругательства. И его голос. Довольный. Сирона только теперь догадалась, что ему... нравилось то, что он делал с тем человеком. Ему нравилось убивать и тот способ, который он избрал, был явно самым быстрым из тех, что можно было выбрать. Сомнений не было, он способен на куда более страшные вещи.
В миг она вся покрылась гусиной кожей, на нее обрушилась ужасная правда, к которой она не была готова. Никогда. Так привыкла видеть в брате хорошее. К примеру, его забота о ней. Потрясающая чуткость, ласка, обходительность. Он прощал ей все, и те царапины простит тоже. И вздумай она его укусить в ответ или ударить, как было не единожды. Мерун точно не замечал ее промахов, ошибок, грубых и недопустимых, влекущих за собой проблемы. Главной из которых была ее слабость.
— Да, — коротко ответила Сирона, все еще перебирая в мыслях варианты. И так много их было. Мир раскололся на части, точно ее зеркальце, которое она однажды уронила на камни.
Действительно боялась, что он может стать хуже, но не боялась, что он причинит ей боль. Ведь он не мог, так же? Да?!
— Ты не должен становиться хуже, — в ее словах так и сквозило «из-за меня». Пусть ему нравились те жестокие дела, что он творил, но ради нее — не нужно. Ради нее можно стать лучше, можно просто остаться рядом... Или нет. Скорее нет. Сирона смотрела в его серые глаза. Лицо брата в такой близи расплывалось, так близко она видела хуже, чем в отдалении. Что-то странное затаилось на дне таких серьезных в этот момент глаз.
Она запуталась в лабиринтах рассуждений. В сценах насилия, внезапно полных крови, в тех, что видела сама и в тех, что придумало ее воображение. Его было явно недостаточно, чтобы раскрыть всю суть, но хватало, чтобы пугать.
И как довершение всего – в комнате погасла единственная свеча. Остались только звуки.
Дыхание. Ее собственное, звучавшее в голове так громко, что можно было оглохнуть. Его – сбитое, нервное, сдержанное. По нему можно было сказать, Мерун чего-то ждал. Чего?
Вода. Хрустальный перезвон падающих в бадью капель. Вот стукнула раз-другой щетка о край ведра, холодная вода через секунду с щетинками лизнула кожу, упала на дернувшийся от холода живот, скатилась по сгибу бедра вниз.
Прикосновения. Горячие, не смотря на холодную воду, пальцы Меруна скользнули поперек живота, выбив из ее груди воздух. Щекотно! То же самое движение, по бедру вверх, к колену, Сирона дернулась, точно ужаленная. Щекотно-щекотно! Но говорить об этом не стала. Может он слышал, как воздух из легких выбивался с легким смешком?
Движение. Шорох его штанов, когда переменил позу. Нужно вставать, догадалась Сирона. Вновь зазвенела вода, стекающая с ее тела, когда та поднялась на ноги.
— Х-холодн-но, — не выдержав, девушка уже через мгновенье пожаловалась на неудобства. Переступила край бадьи, наугад протянула вперед руки и сделала шаг вперед, вообще не представляя, где находится выход, брат и она сама. Реальность вновь уплывала.
— Это сон, — вдруг «осенило» Сирону. Она мелодично засмеялась. Чувство реальности пропало, она начала падать. Но ведь не страшно, если все вокруг всего лишь сон!

+1

15

В потемневшей комнате с трудом можно было разглядеть силуэты — полагаться приходилось в основном на чувства. Маленькое, едва заметное окно под потолком не давало практически ничего, отбрасывало свет лишь на серебристую макушку Сироны да стену белой каменной печи. Каждый звук, движение, каждая мысль в темноте были какими-то иными, будто вслед за свечой погасли и несколько личных барьеров. Казалось, что мир в темноте принимает иные формы.
И если сидеть в темноте подвалов, часто становившихся местом его работы или заключения, Мерун привык, то сидеть в темноте комнаты рядом с младшей сестрой, практически обнаженной, было выше его сил. Из раза в раз касаясь её, жесткой щеткой или нет, он плотно сжимал зубы. Звуки капель, то и дело разбивающихся о воду в тазу, о её кожу, казались раздражающей пыткой. Словно весь мир в данный момент пытался испытать его на прочность и показать, что он хуже, чем думает о себе сам. И куда хуже, чем думает о нём она.
— Я не могу стать хуже, — мужчина покачал головой, пусть этого нельзя было толком увидеть, и криво усмехнулся. — Хуже уже некуда, говорят. Но для тебя... для тебя я буду лучше, Звездочка.
Пустые слова, он прекрасно знал, что всё это лишь пустые слова. Словно насекомое, летящее на свет, Мер старался найти правильный подход к своей сестре, только он был уверен, что этот свет убьёт его. Его и всё, что было ему дорого. Остановиться было слишком сложно.
Холод воды уже несколько минут как перестал ощущаться, остался лишь холод её кожи, влажной, где-то покрывшейся мурашками. Ему нечем было оправдаться за прикосновения к её животу; нечего было сказать по поводу ладони, надолго задержавшейся у неё на бедре и скользнувшей ближе к острой коленке; у него не было слов, что могли бы объяснить смену положения. Он любил её, очень по-разному, скучал по ней, хотел быть ближе. Особенно близко хотелось быть сейчас, когда кто-то другой смел прикасаться к ней, запугивать её своими намерениями.
Он был ничуть не лучше, мешали с этим смириться лишь отголоски собственного эго. Он ведь был для неё особенным. Когда любой другой был всего лишь человеком, неизвестно кем, Мерун оставался братом, и это ставило его на голову выше других. Но в самое глупое и невыгодное положение.
Сирона с плеском поднялась из бадьи, обрызгав холодной водой и его, слегка остудив пыл брата в самом буквальном смысле. Едва не забывшийся в мареве темноты, он тоже хотел бы поставить на то, что это сон. Во сне жизнь с сестрой была гораздо проще.
— Неужели тебе нравятся такие сны? — Мер не мог не улыбнуться в ответ на её смех, пусть тот и был отчаянной попыткой девушки избавиться от неприятных ощущений, и накинул на неё обширный лоскут плотной ткани, в этом доме выступавший в роли полотенца.
Бадья отъехала в сторону, брызгами оросив пол, когда он пнул её ногой. Неважно, со всем этим он разберётся позже. Сейчас важно было лишь сгрести Сирону в очередные объятия и, сидя на полу в углу комнаты, держать её на руках. Так было теплее, ближе, можно было делать вид, что единственное, чего ему хочется — вытирать ледяную влагу с её тела. Мерун не мог разглядеть её лица в темноте, даже наклоняясь ближе. Лишь дыхание, выступавшее ориентиром, позволяло чувствовать, как близко находятся её губы.
Если это сон, может ли он тоже исполнить в нём привычную для себя роль?
Где-то вдали завыла собака, нарушив повисшую в помещении тишину. В отличие от сестры, Мер знал, что в сегодняшнем дне нет ничего нереального. Настоящие проблемы, ощущения, соблазны. И каждое из них завтра повлечёт за собой последствия — цену, которую он заплатит за свои заблуждения, за глупую надежду, что его Звездочка всегда будет в безопасности, покуда они встречаются достаточно редко. Ему следовало исчезнуть из её жизни, вот только он не мог.
— Всё ещё холодно? — вместе с шёпотом, горячим и влажным, он запечатал легкий поцелуй у неё на щеке, следом — на губах. Не смог удержаться, так они были близко. — Я очень люблю тебя, Сирона, знаешь? А тебе стоило бы меня ненавидеть.
Физическая сила, выносливость, умения — всё это не имело значения, если человек был слаб душой. Несколько лет державшийся на допустимом расстоянии, сегодня Мерун позволял себе слишком много, поддавался ситуации. У неё были такие холодные и тонкие губы, такие манящие, что он не мог держать себя в руках. Для него в этом аккуратном, но неправильном поцелуе крылась вся жизнь, а для неё, он был уверен, это столкновение губ, влажное прикосновение языка было ничуть не лучше чужих грязных рук.
Слабый, он прекращал быть для неё чем-то особенным. А сон, наверняка, оборачивался кошмаром.

+1

16

Падение завершилось, не успев начаться. Сирону окутало тканью, контрастно более теплой, нежели вода, в которой она сидела. Она поймала края отреза и завернулась в нее еще плотнее, с удовольствием отмечая, что так действительно тепло, тем более, что не пропадало ощущение и тепла чужих рук.
— Ты когда-нибудь касался назаирского шелка? — голос Сироны звучал мечтательно, она пропустила ткань, ужасно грубую, если вспоминать о шелках, сквозь пальцы. — Я думаю, что шелк это воплощенная нежность, — она любила сказки и баллады, откуда нахваталась и не таких слов, крепко осевших в ее разуме. Это были красивые слова! — Ты бы видел, как она струится на ветру, — с придыханием продолжила Сирона, покачиваясь из стороны в сторону, поддерживаемая руками брата, если бы не это, то возможно пустилась бы по кругу обходить эту комнатушку. Ей хотелось, чтобы вместо этого отреза к ней прикасался только шелк.
Она еще раз провела руками по прилипшей к влажной коже ткани и позволила Меруну подхватить ее на руки. Земля сейчас почти в буквальном смысле была вырвана из под ее ног. Короткое ощущение, похожее на полет, затем крепкие объятия. Так и должно быть в хорошем сне.
— А персики в меду? — не успокаивалась Сирона, которой вдруг захотелось говорить обо всем на свете. — Тают на языке, — мечтательно и в этой ноте для нее потонул посторонний лай собак, что мог нарушить хрупкую иллюзию.
— Мммм, Меру-ун, — протянула она, улыбаясь. В своих фантазиях Сирона была где-то совсем далеко, вспоминая все то самое лучшее, о чем доводилось слышать или пробовать. — Так тепло, — выдохнула, намного спокойнее, упираясь холодным лбом ему в шею.
Прикосновения губ оказались для нее продолжением тех грез, в которые утащил наркотический дурман. Она точно на волнах покачивалась, вверх – вместе с дыханием Меруна, вниз – выдох. Теплое дыхание на щеке и широкие ладони, прижимавшие ткань, ощущались как прилив. Поцелуй на губах был неожиданным, но все же вписался в картину. Сирона стесненно хихикнула и спрятала лицо, закрыв его ладонями.
Он не был первым, кто сорвал поцелуй с ее губ. Маленький конюшонок из соседней деревни, на ярмарке. Был таким милым и, казалось тогда, смущался сильнее Сироны. Это был один из тех секретов, о которых Меруну знать на стоило. Никогда.
— Ах, — хихикнула девчонка, — это было мило, почти как с маленьким Орсо, — плотнее прижалась к широкой груди, в которой так люто билось сердце. — Он был такой смешной, краснел, совсем как матушкин праздничный платок.
Ей было уже семнадцать лет. Многие сверстницы к этому возрасту уже находили себе жениха, сыграли свадьбу. Лола, из той деревни, где они выросли, пару лет назад приглашала на свадьбу. А у нее даже никого толком не было все эти годы. Всегда одна-одна... мечтательное настроение сдувалось потихоньку. Тело требовало свое, даже от нее. Сирона положила ладонь поверх ладони брата, поймав ту на бедре.
— Иногда так грустно, — выдохнула, сглотнула, чувствуя волнение, заерзала, плотнее сжимая бедра. — Иногда так хочется тепла. Ты никогда не разрешал... из-за тебя – всегда одна, — она не обвиняла, жаловалась, чуть плаксиво, вздыхая там, где были паузы. Вспоминала, как оставшись в комнате над ателье совсем одна, в ночи, под одеялом, поднимала край ночной рубашки.
— Но знаешь, — зашептала Сирона, сжимая пальцами край ткани, в которую была сейчас завернута, — о таком не говорят братьям, да? — и никогда бы Меруну не услышать ничего из этого. Вновь заерзав, ощущая знакомое волнение пониже пояса, Сирона задрала повыше край ткани, нервно теребя его тонкими пальцами, выдергивая нитки из необработанного среза. — Иногда я сама... сама это делаю, — тон голоса снизился до горячего шепота, лицо залило краской и в следующую секунду, точно испугавшись, она сжалась вся, подобрав колени к груди.
— Мерун не должен знать, — что, если и ее накажет? Что, если ее ждет та же участь, что тех мальчишек, которые на его глазах отважились хотя бы приобнять Сирону? — Иначе будет больно, он всех наказывал... меня тоже, тоже, — вернулась дрожь, а затем она убаюкивающе зашипела сама себе, призывая к тишине и спокойствию. — Ш-ш-ш, — узкая ладонь погладила брата по груди, — все хорошо, все хорошо, — страх, нахлынувший внезапно, так же неожиданно прошел.
Как на волнах, вверх - с дыханием Меруна, вниз - на выдохе. Как на волнах в своем бреду - вверх, к блаженству, вниз…

+1

17

В жизни наемника и убийцы не было места сказкам: ни назаирскому шелку, ни персикам, будь они в меду или отдельно от него, ни даже дорогому вину. Удивительно, что место находилось для такой трепетной и сильной любви — точно такой, какую описывали барды в своих поэмах или расписывали в сказках, с той лишь разницей, что там всегда были колоритные, положительные герои. Он и здесь не смог оказаться правильным, «нормальным человеком», как чаще всего говорили в народе.
Но сегодня в этом доме не было нормальных людей. Сирона, обычно соответствующая всем канонам честной гражданки Темерии, сегодня тонула в дурмане фисштеха, всё глубже и глубже погружаясь в даримый им мир грёз, не всегда соображая, что и кому она говорит. Мерун пользовался этим. Ни один старший брат на его месте не стал бы пользоваться слабостью сестры. Где это видано, чтобы они прислушивались к словам, произнесённым в бреду, с упоением вдыхали запах кожи и волос своих родственниц? Чаще братья и сёстры по-семейному ссорились, временами горой стояли друг за друга, а у них... у них всё было иначе. Перейдя черту один раз, нельзя было шагнуть назад. Сегодня — только вперёд.
Её слова о маленьком Орсо задевали самые дальние, опасные струны его души. Противная, неприятная ревность, на какую он на деле не имел никакого права, поднимала свою уродливую голову и требовала найти, уничтожить каждого, кто когда-либо касался её. Только он мог касаться её по-настоящему, никто другой не смог бы подарить ей такой любви, никто не был достоин и взгляда маленькой богини.
Мерун непроизвольно сжал руки на её бёдрах, крепче прижимая девушку к себе, уткнулся носом в её длинные волосы у самой макушки, короткими поцелуями отмечая и их тоже. Он не разрешал никому прикасаться к ней, думать о ней, даже смотреть на неё временами запрещал, из раза в раз ввязываясь в драку с кем угодно, однако сегодня он отчего-то разрешил себе. Покуда это не причиняло Сироне вреда, не заставляло кричать или без оглядки бежать от него и его порченной любви, он не мог сказать себе «нет».
Она скучала без тепла, так чем его тепло было хуже любого другого? Упомянутого Орсо или оруженосца, с которым она однажды сбежала; любого другого мужчины, поймавшего на улице её светлую улыбку? Он мог бы заменить ей их всех, вместе взятых, стать для неё таким же миром, каким она всегда была для него.
— Я не могу наказать тебя за боль одиночества, — хриплым шёпотом, обжигающим, он прошёлся по тонкой шее сестры, оставил на ней несколько влажных следов собственных губ. — Лишь себя. За то, что никогда не делал его другим.
Обнимать её хрупкое тело сквозь плотную ткань было неудобно — её пришлось распахнуть, чтобы в следующее мгновение прижать Сирону к своей груди, плотно обхватить руками, блуждающими повсюду. Ему хотелось запомнить каждую деталь. На пояснице под пальцами чувствовались бороздки ожога, на плече — небольшая свежая ссадина. Даже сейчас, в синяках и наркотическом бреду, его Звездочка была прекрасна. Настоящая звезда, отчего-то свалившаяся с небес; отчего-то именно к нему.
— Невозможно было отдать тебя кому-то другому, — если откровения Сироны были вызваны фисштехом и перенесённым шоком, то Мерун говорил лишь по причине несдержанности, эмоциональности и ощущений, отчаянно ищущих выхода. В этот свой шёпот, перебиваемый постоянными поцелуями, приходящимися то в ключицы, то в губы, то на бьющуюся на шее жилу, он вкладывал всё, что долгие годы прятал от младшей сестры. — Ты была моей единственной — звездой, я мог лишь наблюдать за тобой. Мне хотелось стать для тебя чем-то особенным. Таким же единственным, если бы ты позволила. Любые другие... они не годились. Я мог бы дать тебе всё — всё, чего ты захочешь. Любой ценой.
Никогда ещё он не был с ней столь откровенен. Всегда ограниченный в своих рассказах, Мер посвящал девушку лишь в безобидные подробности собственной жизни и те никогда не касались его кровавой работы, любви к ней или жертв. Жертвы — все они были лишь бледными отголосками настоящей богини, он тщетно пытался найти в них нечто особенное, старался полюбить кого-то так же сильно, как и Сирону. Все они, все до единой кончили свою жизнь с ним рядом. Он относился к ним подобающе, пока разница между подделкой и оригиналом не начинала бросаться в глаза; они умирали, словно жрицы культа его звезды. Это было достойной смертью для таких как они.
— Ты — нечто особенное, Сирона.
На бледной, почти прозрачной коже её шеи появился ещё один синяк. Не признак унижения, но признак любви — такой, ради которой стоило ждать.

+1

18

Оставшись без укрывавшей тело ткани, Сирона удивленно вскрикнула и попыталась ухватиться за ускользающее тепло. Поежилась, когда длинные мокрые на концах пряди волос оказались прижаты к едва согретой коже. Сырое нижнее белье неприятно холодило и сразу ощутимым стал небольшой сквозняк. Охватившая ее нега опадала клочьями, пропало ощущение теплого прилива, как если бы лежала на берегу реки. Руки Меруна, его горячее дыхание и осторожные поцелуи не смогли вернуть этого чувства. Хрупкое тело Сироны дрожало.
— Нельзя, — прошептала она, опираясь о его плечо, обхватывая ладошками лопатки на спине. — Мерун узнает! Нельзя! Нельзя! — Сирона не видела перед собой брата, признаться, она даже не представляла, кто мог быть на его месте, кто говорил ей обо всем, что слышала сейчас. Маленькую комнату, сырую и холодную, заполнял его горячий шепот, возможно, что слова эти исходили паром, как на морозе. А она попыталась отодвинуться, закрыться от внезапной ласки, от приходившихся на кожу поцелуев.
Но все это не прекращалось. Вот замерла ладонь на пояснице, поглаживая старый шрам после пожара, прижались к шее губы, обжигая. Сирона сжалась, склонила на бок голову, стараясь увернуться от этих ласк. Так странно. Она уже привыкла, что к ней никто не прикасался, тем более вот так. И в другие дни, даже в те ночи, не допускала мысли о близости с кем-либо. Представляла ли себя рядом с кем-то? Кроме оруженосца, с которым ей почти удалось бежать. Или над собой, в постели? Никто не приходил на ум.
Почувствовав, что ладонь проникла под влажную ткань нижнего белья, Сирона глубоко и судорожно вздохнула. У нее почти не оставалось сил стоять самостоятельно, не говоря о попытках к сопротивлению тому, чего желал тот человек, что находился рядом с ней.
— Нет, — выдохнула ему в ухо сквозь жесткие густые волосы, в которые запустила сейчас пальцы. — Я не хочу, — как это было бы в первый раз? — Будет больно, да? — глядя на замужних женщин, Сирона задавалась этим вопросом. Иногда пыталась представить этих людей друг с другом, без одежды в одной постели. Как это происходило? Как не старалась, картинка вечно не складывалась и не удавалось перенести это на себя. Словно примеряешь нечто, что тебе не по размеру.
Под наркотическим дурманом тоже не сложилось. Ей нравилось тепло другого тела, объятия, это приятно, но совершенно не укладывалось все то, что должно было случиться дальше. А под закрытыми глазами Сирона вновь увидела над собой лицо убитого недавно человека. Того, кто жаждал ее тела.
— Мне страшно, — прошептала Сирона, держась в своем положении только за счет того, что ее обнимал Мерун. — Я так устала, — стоило опять прикрыть глаза, как возвращалось ощущение головокружения. Наркотик выдавил из нее все силы, которых и обычно то немного, а сегодня и подавно. Она так ничего и не ела с самого утра, о чем в самой неподходящей форме напомнил ей пустой желудок.
— Просто обними меня, мне этого хватит, — жалостливо попросила девушка, совершенно не представляя, а хватит ли того ему.

+1

19

Нельзя — такое знакомое и противное слово, обрезающее крылья, едва успевшие прорезаться впервые за почти что тридцать лет. Такие чувства впору испытывать будучи подростком, не взрослым состоявшимся мужчиной, всё это должно было приходиться на какой-то иной период, может быть, с какой-то иной женщиной. Лишь бы не на сегодня, не на сейчас.
Сирона смотрела на него чужими глазами — вовсе не теми, что он видел перед собой каждый раз, являясь к ней домой. В них не читалось привычного тепла, не было лёгкого дружеского укора, не было волнения. Сирона видела перед собой кого-то другого, а её брат душу бы продал за то, чтобы на хоть мгновение она увидела его. Он был для неё мимолетным видением, наркотической галлюцинацией, глупостью, которая рассеется после сна, как дымная пелена. И так было лучше. Лучше для неё.
«Нельзя, — с горькой усмешкой он покосился туда, где должен был находиться красноватый след его поцелуя. — Всегда было нельзя. С чего бы сегодня стало можно?».
Заставить себя оторваться от неё было неимоверно сложно. Мерун был уверен, что прирос к своей младшей сестре и ни на мгновение не хотел её отпускать. Потерять ощущение её тепла, лишиться возможности искренне говорить ей о своей любви — во всём этом было нечто неправильное, подобное маленькой смерти. Он предпочёл бы оказаться на месте любой своей жертвы, — в лесу, в пыточной или в кривом закоулке Храмового квартала — где угодно, лишь бы не здесь. Как ребёнок, до последнего хватающийся за перепавшую сладость, мужчина цеплялся за остаточные мгновения их близости.
Её близости с кем-то другим.
— Я знаю, — едва слышно, сбивчиво произнёс Мер, в последний раз мимолетно коснулся её плеча губами. — Прости меня, Звездочка.
Он не знал, можно ли быть таким идиотом в его возрасте. Поднимаясь на ноги, подхватывая на руки сестру и её полотенце, он корил себя за то, что всё ещё держал в душе надежду. На что, спрашивается, ему вообще можно было надеяться? На то, что она вырастет и под гнётом его давления поймёт, что единственным и неповторимым для неё может быть только брат? Что сумеет взглянуть на него иначе? Обратит внимание на то, какими жадными глазами фанатика он смотрит на неё каждый раз? Глупость. Не требовалось быть аналитиком, чтобы понять — Сироне нужен был вовсе не он, вот только избавиться от него она тоже не сможет.
В соседней комнате, куда он и принёс девушку, свеча ещё не догорела и мрак сменился тусклым тёплым светом. Положить её на кровать, укрыть одеялом, поцеловать в лоб — легко, как полагалось всякому правильному старшему брату. Он бы и сказку ей рассказал, да только любая сказка из его уст походила на пересказ ночного кошмара и в любой другой день, а сегодня и подавно. Хотелось только нажраться и заглушить свои мысли чем угодно, начиная от водки и заканчивая фисштехом, а ещё лучше — тем и другим разом. Хотелось задушить кого-нибудь, разобрать на части и залиться кровью. Но вместо этого Мерун глубоко вдохнул, на мгновение закрыл глаза и лёг рядом с сестрой, пряча её в своих медвежьих объятиях вместе с одеялом.
Ей этого хватит, а он будет терпеть снова и снова, до того момента, когда найдет новую светловолосую девушку — ту, что на вечер заменит ему звезду, а потом потухнет в каком-нибудь грязном сарае, разорванная на части кем-то, кто был хуже любого чудовища.
— Я не уйду до утра, — он более не шептал, тембр голоса выровнялся до привычного, и никакие поцелуи теперь не преследовали маленькую Сирону — Мер позволял себе лишь перебирать её частично отсыревшие светлые волосы. — Тебе нечего бояться, пока я рядом. Отдыхай.
Способный принять любую истину, касавшуюся собственной жизни, Мерун принимал и эту. Не с тем спокойствием, что обычно, но принимал. Успокоившееся дыхание помогало мыслить трезво, помогало заглушить первичные эмоции — самые яркие и назойливые, заставлявшие кусать губы и сжимать одеяло пальцами так сильно, что те начинали ныть. В её жизни ему не было места и как брату, а рассчитывать на какое-либо другое место стоило перестать ещё пять лет назад, когда это лишь началось. Но тогда она была такой молодой, что держать свои чувства в стороне было проще простого, а сегодня... сегодня ей было уже семнадцать и он никогда ещё не был к ней так близко.
«Больше и не буду, — отметил он про себя, прикрывая глаза. Повезёт, если до утра он всё-таки сумеет уснуть, а коли нет, придётся снова оправдывать своё отсутствие несуществующим похмельем. — Больше никогда».

+1

20

Она впала в дрему еще до того, как они вернулись в спальню. Мир вновь качнулся, земля ушла из под ног и сознание поплыло, но этот раз без видений. А на кровати она, как ей показалось, только-только проснулась и все, что происходило несколькими минутами ранее было не больше, чем сном.
Может и нападение того человека было страшным уродливым кошмаром? На утром она, конечно же, поймет, что нет, на утро сможет рассмотреть каждый свой синяк, ссадины, порез на шее и красноватое пятно, отличавшееся от других цветом и формой.
Сквозь приоткрытые глаза Сирона видела горящую свечу, язычок пламени колебался и дрожал. Слышала твердый и уверенный голос брата.
— Как хорошо, что это ты, — выдохнула она, блаженно улыбаясь. Сквозь сон обхватила его руку, прижалась щекой к плечу. Все было только сном, кошмаром. Жизнь не должна быть такой страшной.
Проснулась она рано утром. Настолько рано, что успела услышать крик петуха. Свеча давно прогорела и потухла, сквозь щели в ставнях и в стене проникало холодное утреннее солнце. Высунув голову из под одеяла, Сирона поняла, как холодно было в этом доме без натопленной печи. Стены почти не держали тепло и раньше, чтобы согреться, нередко они спали вместе всей семьей. Тогда Сирону от холода оберегали мать и брат, зажимая ее между своих тел под грудой верхней одежды и одеял. Слыша над ухом шумное сопение она словно на мгновенье вернулась в прошлое.
Брат спал, Сирона, сжавшись, провела под боком у него остатки прошлого дня и ночи. И столько всего ей снилось, от самого страшного кошмара, до невероятно мирных снов.
— Мне снились шелка Назаира, — прошептала Сирона и улыбнулась, откопала край одеяла и накинула его поперек Меруна. Наверняка он так и заснул, забыв укрыться или, скорее, пожертвовав все одеяло ей. Во сне девушка нередко ворочалась и если приходилось спать вот так, то на утро укрытая оказывалась одна. — И персики в меду, — это были приятные воспоминания о мире сновидений. — И... — взгляд задержался на запястье, когда Сирона пыталась перетянуть тяжелое одеяло на Меруна.
Лиловая полоска, ссадины оставшиеся в тех местах, куда веревка врезалась во время короткой отчаянной борьбы. Нахмурившись, закопошилась, ощупывая вторую руку и плечо, к которому теперь уже вернулась прежняя чувствительность и зашипела от внезапной боли. Стертая до красноты кожа рук и бедер, плакать захотелось, как это было больно, отлепить их друг от друга.
Не сон. Ей вовсе не приснился тот кошмар, в котором Хог выскакивал из под кровати, увел из дома, связал и домогался. Она вспомнила, как трещало на ней разрываемое платье. Поджала губы, запретив себе рыдать, потому что помнила и крики, многократно приукрашенные позже ее собственной фантазией и фисштехом. Не хотелось беспокоить брата жалобами и слезами. Если все это правда, то оно в прошлом.
Чувствуя вплотную к себе его нагретый бок, Сирона повернулась к нему спиной. Как она вернется домой в подобном виде? Без платья, в синяках. Кошмар, какие пойдут слухи. Но и пропадать так долго, чтобы переждать, Сирона не могла.
— Спасибо, — прошептала девушка, погладив руку брата. Без него и возвращаться было б некому.

0


Вы здесь » Ведьмак: Меньшее Зло » Личный уголок » [01.08.1271] Цена заблуждений


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC