Ведьмак: Меньшее Зло

Объявление

Добро пожаловать на форумную ролевую игру по циклу «Ведьмак»!
Время в игре: февраль 1272.
Что происходит: Нильфгаард осаждает Вызиму и перешел Понтар в Каэдвене, в Редании жгут нелюдей, остальные в ужасе от происходящего.
А если серьезно, то загляните в наш сюжет, там весело.
Кто больше всего нужен: реданцы, темерцы, партизаны, а также бойкие ребята с факелами.
18.09 [Важное объявление]
16.07 Обратите, пожалуйста, внимание на вот это объявление.
11.04 У нас добавилась еще одна ветка сюжета и еще один вариант дизайна для тех, кто хочет избежать неудобных вопросов на работе. Обо всем этом - [здесь].
17.02. Нам исполнился год (и три дня) С чем мы нас и поздравляем, а праздновать можно [здесь], так давайте же веселиться!
17.02 [Переведено время и обновлен сюжет], но трупоеды остались на месте, не волнуйтесь!
Шеала — главная в этом дурдоме.
Эмгыр вар Эмрейс — сюжет и репрессии.
Цирилла — сюжет, прием анкет.
Человек-Шаман — техадмин, боженька всея скриптов.
Стелла Конгрев — модератор по организационной части.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Ведьмак: Меньшее Зло » Потерявшиеся эпизоды » [12.1263] Прописи в четыре такта


[12.1263] Прописи в четыре такта

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

https://i.ytimg.com/vi/nszW140V9GY/maxresdefault.jpg
Время: декабрь 1263-го года
Место: Оксенфуртский университет
Участники: Лютик, Присцилла
Краткое описание: Ученье есть свет, знания, значит, сила, а два худо-бедных шушукающихся лектора на задних скамьях репутацию трубадурского искусства не укрепляют.
Или почему из классов выгоняют в любом возрасте.

Отредактировано Присцилла (23.03.2017 22:08)

0

2

Именитый в кругах как узких, так и весьма широких, но больше все-таки в узких, профессор Розенштабль де Прю декламировал свои очередные труды, а именно - тридцать девятый том, относящийся аккурат к вопросам прозаического заимствования одними людьми у других. Проще говоря, о воровстве, азартности, распутности и прочих вещах, свойственных современному обществу. Видимо, составилы программы нынегоднешной конференции подумали, будто это может благотворно повлиять на менестрельское сообщество, никогда не отличавшееся особенной целомудренностью и сдержанностью.
- Из чего следует, - монотонно нудел Розенштабль, пригладив свой остроконечный чуб, выглядевший также ненормально, как и сам профессор, - что распутство есть следствие, причина коего кроется в истоках предметного субъекта. Ежели субъект находился в утробе матери чрезмерно долго, а выходил впоследствии ногами вперед, то сие есть первый признак предрасположенности к распутству..
Лютик, занявший самую последнюю аудиторную парту, честно попытался припомнить, что говорили нянюшки о его появлении на свет: точно ли ногами? Может, хвостом и копытцами, а рожки ему после спилили? Рука, подпиравшая голову, знатно затекла, и потому бард поменял руку, перекатившись из одного угла парты в другой. Очень занимательно. Очень интересно, аж сердце горит да душа плещется от любопытства этого. Мамочки, да лучше бы он в борделе лежал голой жопой кверху, чем эти глупости слушал!
- ... а коли к левой груди прикладывать, то можно избежать...
- Если прикладывать к груди вас, многоуважаемый профессор, - зашипел бард, - то можно наконец-то услышать тишину.
Кто-то его услышал. Кто-то хихикнул. Кто-то обернулся и смотрел - то осуждающе, то восхищенно. Всех Лютик одаривал улыбкой, от которой могло как пробрать мурашками да прочими насекомыми, так и наделить теплом, что крылось где-то за всей этой утомленностью от отвратительной заунывного рассказа о том, какой сиськой надо кормить, чтоб все вырастали ханжами и подлецами. Люди и без подобных дуростей справлялись с созданием все новых суеверий, а тут еще целый трактат!
Пытался слушать и далей, но как-то не вышло: россказни Розенштабля удивительно продуктивно нагоняли сон. Поэтому в скором времени Лютик и впрямь задремал.
А потом в аудитории раздалось оглушительное "бамц". Потому что рука не удержала тяжелую голову маэстро, и он со всей смачностью да неловкостью ситуации ударился лбом о парту.
Аудитория мигом оживилась: обернулась, заверещала, наконец очнувшись от унылой дымки не менее унылой лекции с обязательным посещением.
Розенштабль покраснел и, раздувая ноздри, дышал на свои жиденькие усики так, будто сейчас испепелит Лютика, потирающего лоб с самым невинным видом.
Поэт сразу сообразил, что ему устроят нечто недоброе.
- Это вам поклон до земли, - тут же звонко отозвался, рисуя улыбку до ушей. - Промахнулся, правда, с землей...
Одобрительные и не очень смешки. Косые и восторженные взгляды. Розенштабль был в ярости, но предпочел взять молоточек, лежавший на тумбе и постучать, призывая к тишине. А Лютик, сняв шапку и положив перед собой, недовольно тер ноющий теперь лоб.

+1

3

Лицезреть лосиную мордочку достопочтимого просветителя богемной одухотворённой молодёжи и пуританина до алюминиевой оправы двойных очков Присциллу заставил сам декан, явившись в скромную студенческую келью под утро. В скромной студенческой келье обнаружилась непристойная роскошь в формате двух аппетитных гроздей винограда, мешка наливных яблочек и стопка романов о похождениях славного ведьмака Рэйлунда, а также обладательница всех непристойностей в ночнушке. Декан, почесав крючковатый нос, пояснил, что мадам Цираночка наглейшим, возмутительнейшим образом по прибытию с неделю назад пропустила все десять лекций и два круглых стола, а почтить Розенштабля де Прю своим вниманием — честь и шанс, выпадающие раз в жизни.
Пришлость прощаться и с ароматными душистыми гроздьями, и с ночнушкой, но вот в удовольствии захватить с собой несколько яблочек Присцилла себе отказать не могла.
От условленных часов трактата де Прю прошла ровно треть, но слухи о растягивающихся встречах ходили правдивые. Десять запретных плодов обещали скрасить разлуку с виноградом.

Вошла Цираночка без стука, покачивая златокудрой головкой, в нахлобученном беретике цвета увядающих роз, оттороченном серебристым пухом. Класс замер, навострился, прошлись смешки. С явным неудовольствием, поэтесса отметила превосходство мужской аудитории. Искусство и равноправие, девичьи голоса в массы!
Розенштабль де Прю насупился и посмотрел на гостью так, словно она была виновата во всех его бедах. Такому-то лектору и бед не устроить...
— Автограф! — Присцилла всплеснула руками до того, как де Прю усел заговорить, — автограф, маэстро! Жить не смогу, спать не буду, автограф!
Тут она замялась. Тетрадку с ручкой с собой бардесса не брала, не было смысла, лимонную рубашку портить не хотела, а потому протянула твёрдое, полузрелое яблоко. И вновь повторила, что без автографа откинет струны прямо тут, в аудитории, а профессору потом в деканат...
Де Прю побагровел.

— Позвольте узнать, достопочтимая барышня, — едко начал Розенштабль де Прю, — по какому праву вы посмели так нагло, нахально ворваться...
По какому праву? До диез в мажорную гамму, вот об этом она и не подумала! Не знаешь что сказать — говори правду.
— Я коротала утро в компании сладостраных винодельных ягод и романов Анжелики Крьештан о славном ведьмаке Рэйлунде, — кротко затрепетала ресницами девчушка.
Смешки участились.
— Как! Эту богохульщину! — с одной стороны, де Прю расвирипел. С другой стороны, в его глазах появился нездоровый блеск. Так блестели глазки у поросёнка, прежде чем кмет тащил его в сарай.
— Барышня, марш за парту! Сейчас, уважаемые студенты, вы должны обратиться в слух и внимание. Так называе книги госпожи Крьештан — позор, позор нашего общества! И если вы считаете себя трубадурами, достойными...
Присцилла рассеянно оглядела аудиторию в поисках свободных мест, ничего не обнаружила, подвинулась вперёд и звонко расхохоталась. На задней парте покачивалось знакомое перо цапли. Элегантно и грандиозно, свалив два стула и задев стопку книг, Цираночка уселась рядом с Лютиком. И застенчиво помохала белой ручкой. Ну хоть кто-то поймёт её страдания!
Неподписанное яблочко захрустело.

+1

4

Ежели кто и подумал, что Лютик - самая главная головная боль нынешнего исполнителя заунывнейшей лекции из всех возможных, то при появлении нового действующего лица отверг любые мысли о барде, будто его и не было тут. А вот поэт весьма и весьма с интересом наблюдал, как Цираночка - трудно, невероятно, невозможно не признать в сим расцветшем бутоне розы и наглости ту самую златовласочку, его сценическую кузину - затмевает своим появлением его неловкое, но необычайно близкое знакомство с аудиторской партой. Надо сказать, выступала, то бишь, проявляла себя дева в своем репертуаре: без зазрения совести была простой, как юный цыпленочек, и звонкой, как весенний капель. Должно быть, мигом покорила своим хлопаньем ресниц всех бардов мужского полу, коих тут, несомненно, было в большинстве своем. А уж своим острым язычком заправила за пояс всех дам, что тосковали на душной лекции, суть которой "не любите и любимы будете" - вот ведь вздор какой пришел в голову этому девственнику престарелому!
Лютик даже не изменил позы: он все также изображал ленивого кота, пригревшегося на солнышке, с только ему понятным удовольствием наблюдая за сценой, развернувшейся у всех на глазах. То, что Присцилла была вруньей, и недурственной, было ему известно не по наслышке, и потому он, как и полагается всякому зрителю, просто сел, расслабился и получал удовольствие от того, как лихо она избежала участи гнева Розенштабля. По правде сказать, Юлиан с трудом представлял, как именно де Прю мог свой гнев проявить, кроме как швырануть в кого стулом, но проверять не спешил. Цираночка, похоже, тоже, ибо лебедушкой проплыла к нему, вызвав разрушения средней величины как среди книг, так и среди парт.
Покосившись на девушку, бард хитро прищурился, кивнул, а чуть было яблочко хрустнуло, так куницей приблизился, приобнял, яблочко из ручки живенько взял и укусил. И вернул на место, будто так и было, честное бардовское!
- Вот уж спасибо, - полушепотом поблагодарил, игнорируя шиканье с нижних парт, - думал, до обеда не доживу. Кажется, у сыча этого недолюбленного кто-то на звонке сидит - то-то его так долго нет. За это время можно трижды его труды опровергнуть и свои сорок томов начиркать. Да что там - с картинками изобразить!
У Лютика явно накипело, ибо сидел он тут с самого начала, которое было ох как давно. Это же надо - столь ветренную натуру на цельный час усадили, и этот час все не кончался, ибо академический час, как известно, длится ни много, ни мало, а ровно дохрена - как бы крамольно сие не звучало.
- Слышал о твоем оглушительном успехе в Цидарисе, о несравненная Цираночка, - елейно зашептал Юлиан, ибо надоели ему эти гневные взоры дам, что своими взорами явно завидовали парочке, нашедшей, о чем поболтать. - В красках столь сочных, что впору рисовать картину "Светлейший талант растоптал угасающую звезду". Советую не попадаться на глаза Вальдо Марксу: он в диком расположеньи духа, как перестал быть фаворитом королевы.

+1

5

Присцилла выразительно поиграла бровями, восхитившись приветственной наглостью, и, сочно хрустнув, поделилась вновь.
— Благодарю тебя, о блистательный и очаровательный мэтр, похвала твоя мёд для ушей моих, бальзам на израненную злыми языками душу, — покивала она, — что поделать, уважаемый мною Вальдо Маркус давно растерял талант свой в пенистых кружках да шёлковых балдахинах. Бедное сияющее Её Величество было безутешно. В свой черёд, хочу признаться, что последний сборник твой о поэзии крайне взбудоражил мой ум и помог уяснить, как смотрит такая жемчужина трубадурства, как ты, на золотое сечение гармонии музыкальны...
Прервало их громкое чваканье и хриплое кашлянье.
— Госпожа богохульница и маэстро Лютик, — Розенштабль де Прю, потерев жиденькую блёклую бородку, ударил о паперть молоточком снова. Молоточек хрустнул, зазвенел и поломался надвое. Вздрогнув, Присцилла захохотала на всю аудиторию, и этот заразительный, искренний хохот поддержали и студенты. Розенштабль де Прю, насупившись, опустил четвёртую часть своего многотомника. Выделанная кожаная обложка сгладила удар, но студенты замолчали. Собрание четвёртое, о вопросах уродства экзистенциальной этики, состояло ни много ни мало из двух тысяч страниц.
— Тишина! — де Прю повысил голос впервые. Засмущавшись, Присцилла увлеклась яблоком.
— Вам есть что добавить, уважаемые коллеги? Не стесняйтесь, прошу вас, яркая дискуссия — лучший способ добыть золотники истины, ибо, как говорил профессор Росоллав, в столкновении мнений рождается мысль молниеносная. Поделитесь своими впечатлениями о книге. Что могло привлечь столь юную, благоразумную особу, — де Прю уже шершавил и шепелявил, — к столь неблагоразумной книге?
Теперь на неё глазели все. Две так называемые поэтессы в пышных тортообразных рюшах захихикали, явно ожидая провала соперницы; дюжая доля мужского скучающего населения дубовых столов отодвинула лютни в стороны. Произведения Анжелики Крьештан всамделишно считались не образцом платоники романтичной, звёздной, пестреющей подробными поворотами событий и детальным описанием бахромы на простынях.
— Вы — женщина, а значит...
— Моя дражайшая матушка, — колокольчиком прервала Цираночка известного и уважаемого исследователя, — с детства обучала меня женским премудростям и обычаям. Только матушка забыла объяснить, что придётся их выполнять не словами, а действиями. Пособие Анжелики Крьештан не только развеивает миф, что в первую брачную ночь супруги не пьют винцо, а сажают капусту и копают огород, но и дарят нам полёт фантазии. Ах, профессор, неужели вы никогда не мечтали, чтобы храбрый ведьмак с рельефными плечами приобнял вас за очаровательную бородку и показал лазурь закатов?
Аудитория зашушукалась, взволновалась. Присцилла подумала, что, наверное, перегнула палку.
— Нет, — сухо ответил Розенштабль, — а вас, как я вижу, часто водят к закатам.
— Ну что вы! — в полном сокрушении пролепетала бардесса, — мой любимый и дражайший кузен Лютик не позволяет. Только к шибенице водить разрешает кавалерам, по воскресеньям.
— Продолжаем лекцию! — Розенштабль засопел, — а вас, господа на задних партах, я настоятельно прошу прекратить безобразие и вобрать для себя нечто полезное, а не струнно-эфемерное.

+1

6

Яблочко наливное, будто вымпел, обозначавший благостное расположение и отношение, снова очутился близ рта барда. А Лютик, как известно, ртом пользовался во всех смыслах и вариациях, посему незамедлительно схарчил все оставшееся. Да так шустро, словно намекая, как он тут, бедненький, изголодался: даже огрызочка не оставил, и хвостик лихо зажевал.
- Как и должно быть, при таком-то придворном шуте, - злорадно у менестреля звучало так напевно и так нейтрально, что казалось, будто чужая невзгода человека, сидящего своей критикой и бесталантищей в его музыкальных печенках, его совершенно не трогала. Но каким же нектаром божественным словечки Цираночки мазали каждый шрам, причиненный этим дуралеем Марксом! Не будь они на треклятой лекции сухого, как лежалое сено, Розенштабля, Лютик даже мог бы разразиться довольным хохотом. Однако он предпочел расцвести улыбкой, которой одарил Присциллу, словно солнышко обняло лучами замерзших земных жителей. И даже ответ сам собой появился, почти заискрился в этой его улыбке, и почти даже рот раскрыл, чтобы вновь применить по одному из многих назначений, как о-оп! И де Прю оправдал свое прозвище цепкого созерцателя с прибабахом. А потом бахнуло взрывом искрящегося, звонкого хохота, который Лютик с удовольствием поддержал заливистым смехом.
- Сам не читал, а другим завидует, - проговорил еле слышно на фоне всеобщего гама, который не сразу уловил угрозительные нотки в зловещем вопросе де Прю. Он пытался давлеть своим авторитетом, знаниями и десятками томов написанного о философии бытовой да светской, но давление на Цираночку всегда оканчивалось одинаково - поражением. Лютик, успешно прошедший это испытание и даже умудрившийся выйти относительным победителем, считал себя самым достойным зрителем очередного упадка человека, решившего, что острый язычок маленькой трубадурочки предназначен исключительно для искусств орательных. Вот ведь шовинит проклятый.
Тем временем, буйство, вызванное вниманием к персонам нон-граната, то бишь, заднепартовым, возрастало. Лютик ощущал ныне не себя светочем славы, а лишь в его обжигающе-неудобных лучах, что было, по понятным причинам, неудовлетворительным явлением для сплошного нарцисса с самомнением размером с золотого дракона, а то и белого. Потому-то он не съязвил колко да больно о том, что про шибеницы в его присутствии шутить - моветон. Впрочем, смолчал он еще и потому, что неприятно улыбался Розенштаблю, который вновь затребовал тишину.
О славе непробиваемого терпения де Прю ходили легенды, и Лютик был тем, в кого полетел и первый стул, и первый том достопочтенного Розенштабля, и это еще в бытие студентом. Став преподавателем, Юлиан был наравне с Розенштаблем, и тот открылся с неожиданных сторон, как, впрочем, и Панкрац. Но они были вечными непримеримыми приверженцами взглядом столь кардинальных, что даже в бытие светлом от обучения юных да неразумных умов, Лютик не раз учинял Розенштаблю проблемы с терпением, как и Розенштабль Лютику проблемы с местной стражей. Кажется, за последнюю взбучку от стражников Лютик должок не вернул...
- А что же такого полезного, кроме столетней пыли и застарелого ханженства вобрать мы должны, мэтр? - громко да звонко поинтересовался менестрель, и был готов поклясться, что слышал, как на всю аудиторию скрипнули зубы Плерьефа. Лютик, чуя, как взгляды десятков вольных слушателей впились в него, предчувствуя нечто грандиозное. Или мерзотное. В любом случае, сплетенки да слушочки о произошедшем, как пить дать, разойдутся по академии, и дойдут до ушей деканов да ректора уже ко второму обеду.
- Толику уважения, - снисходительно, натянуто произнес Розенштабль, подняв голову, - которую в вас не вложили при воспитании. Коего, как я наблюдаю не первый год, не было вовсе.
- Смеяться над тем, кто выращен улицей, - парировал Лютик таким тоном, словно не первый раз придумывает себе новые и новые предыстории, - кто сам сумел пробиться на вершину - весьма низко даже для такого изобретательного гения, маркиз, как вы. Однако вы не соизволили ответить на мой вопрос. Означает ли сие, что вы сами не знаете цель нашего здесь времяпровождения?
- Молчать, - рявкнул де Прю на зашушукавшуюся публику. - А вас, маэстро, я бы попросил унять свои страсти и прекратить баламутство. Лучше изучите…
- Ваше новое творение? - перебил Лютик, расцветая улыбкой. - Может, вам процитировать самые изысканные моменты? Мне особливо пришелся по духу вот этот.
Бард встал, вызвал волнения в маленьком по численности творческом народце, поставил на стул ногу и принялся декламировать.
- “Утехи плотские есть суть недостатка любви платонической. Тоя, кто не вкусил плода любви истинной, возвышенной и прекрасной, не укрощает вожделений, кои из низменных животных желаний произрастают”, - сделав драматическую паузу, Лютик оперся локтем о свою ногу и взглянул на Розенштабля. - И что говорит нам этот отрывок, мэтр? Что все мы, - обвел рукой аудиторию, - есть животные, руководствующиеся желаниями, уровнем своим от пола не шибко отличающимся? Мы, труженники Искусства, писцы историй и творители оных - животные, не вкусившие истинной любви? А, может, это вам, мэтр, не дано постичь всех прелестей любви, и вы, будто старый девственник, осуждаете на очередных двух тысячах страниц все то, что дарит людям радость, а у вас вызывает жжение чуть ниже поясницы?..
Розенштабль менял цвет, будто неведома зверушка. Сначала он покраснел, побагровел, почти посинел, а потом резко побледнел.
- ВОН! - вдруг заорал он тоненьким, визгливеньким фальцетом. - Ты и Крьештанская культистка! Оба вон с моей лекции!
- Наконец-то, - едва слышно выдохнул Лютик, и сорвался с места, не преминув ухватить Цираночку за ладонь, чтобы не вздумала оставить столь ослепительный исход со сцены без своего общества. Начало-то она положила.
Де Прю орал еще долго - кажется, костерил не только сбежавших, но и все общество менестрелей разом. Что он там орал, честно говоря, бард не слышал, да и не особенно хотелось. Он был горд своей удалью и тем, что стал первым, кого безумно терпеливый Розенштабль выгнал за всю немалую практику преподавательства. Подобная слава многого стоила. Уж теперь-то все заговорят про его бунтарский дух, а какие музы будут восхищенно падать к его ногам!..
- С освобождением от ханженских нас оков, - отпустив ладошку Присциллы, улыбнулся и изобразил шутливый поклон. - Теперь мы свободны, пока наши уловки не раскусят и не пригласят на воспитательные беседы. Ох, как любят тут воспитывать, да все, как видишь, без толку. Посему пойдем и воспитаем в себе укрощенность страстей по недурной выпивке за чей-нибудь счет, как на это взирает моя коллега-богохульница?

+1

7

Мэтр Лютик заслуживал по меньшим размерностям рукоплескающую аудиторию, несколько букетов, сотканных из лилий с ландышами, денежный приз и просто заочное повышение за последовавшую речь. Присцилла хлопала глазами, чуть приоткрыла вишнёвый ротик и с очами, полными восхищения, наблюдала за маэстро. Элегантная, выточенная грация, точная концентрация слов, непревзойдённые яблочно-речевые обороты и просто сияющая шапочка — всё это складывалось в картину боле чем презентабельную.
Но чего Присцилла не ожидала всамделишно, так сего взрыва Розенштабля де Прю. Она и осознать-то не успела трагикомичность, как была за дверьми. Но комариное, визжащее сальто профессора и посиневшее от злости лицо отпечатались в памяти навеки. Уже складывался хорей.
— Лютик! — почти сползая на четвереньки, Присцилла звонко расцеловала кузена в обе щеки и тут же постаралась придать лицу вид серьёзный, но не получалось.
Отправиться решили в небольшую цветастую таверну, всю в зелёных тонах, совсем неподалёку от университета. Присцилле говорили, что некоторые студенты сбегали туда по черепице.

Стайки медичек активно крутились перед бардами, химики успели почти пролить некую булькающую кислотно-оранжевую помесь на небольшой островок растительности в анютиных глазках. Чувствуя себя шкодливой ученицей, Присцилла торопилась поскорее выбраться за ворота, в уютную обстановку аляпистого заведения. Пришлось немного задержаться, потому что с Лютиком они наткнулись на Вальдо Маркуса. Совершенно невзначай, в ответ на гневную тираду, наполненную грязными, совершенно непоэтичными ругательствами, Присцилла подставила подножку одному из химиков. Кажется, Маркусу пришлось надолго попрощаться и с плохо настроенной лютней, и с чубчиком. 
Поймали её уже на входе в таверну. Кто-то фривольно, без зазора обхватил за стянутый жемчужным льном локоток.
— Прошу извинить меня, о сиятельная нимфа...
Цираночка на всякий случай оглянулась. Нимф рядом не наблюдалось. К ней, что ли? К ней.
Высокий, под шесть с половиной футов ростом, юный трубадур в веснушках и охровой гривой учтиво склонялся.
—...как я поражён вашей красотой, изобретательностью и лёгкостью. Позвольте взять расписку, подпишите сборник и отведайте медовухи с нами! Мы все... поражены. Вы, будет честным сказать, спасли нас от живого захоронения под монотонностью де Прю. Зовут меня...
Но тут глаготель заприметил Лютика, тут же чуть склонил голову с видимым уважением.
— И вы присоединяйтесь к нам, маэстро! Ведь ежель не сказать нам больше, открыв замочную скважину истины ключиком чувства единения, — тут высочайший студент из всех увиденных Цираночкой томно вздохнул, — среди нас есть и бедняги, лишь готовящиеся к вечерней лекции Розенштабля де Прю. А длится она обыкновенно... на три академических часа больше.
Локоток он всё ещё не отпускал, и Присцилле пришлось мягко кашлянуть. Взрыв хохота определил стол, за которым праздновали окончание сурового будня поэты с высшим образованием.

+1

8

Дело, творящееся пред его очами, было простое и понятное, как свет лунный: на Цираночку, это юное и наивное дарование с хорошо подвешенным острым язычком, коему всякое земноводное позавидует такой завистью, что сгореть чернотою недолго, заглядывались все, кто обладал талантом, возрастом и опытом чуть меньшим, чем было необходимо, дабы разглядеть в сим озерце светлых глаз истинную драгоценность. Лютик не ревновал, не умел и не любил это чувство, но тут в груди что-то взяло и коготком повело-о, пренеприятнейше так, пренепривычнейше! Посему он подхватил Присциллу под другой локоток, ощерился в дружелюбнейшем оскале хищного зверя, затаившегося в низких зеленых кустах, пока крольчонок жует свою травку и не подозревает, что на него готовится цельное покушение.
- А вас как звать-то, очередная жертва безумств величайшего ханжи сих стен академических? - с натужным сочувствием произнес, с раздутым задором да интересом разглядывая нового знакомца. - Чудится мне, видел я вас где-то...
- Ваша правда, видели, - приосанился гигант всего, кроме мысли, - вы изволили разделить со мной триумф того представления под Старыми Жопками.
- Ах, под Бренной, - легко "поправил" Лютик, расплываясь в улыбке, - погодите-погодите, сейчас вспомню... Баобаб?
Повисло неловкое молчание. Было неловко всем, окромя Лютика, лоснящегося с этой своей вроде бы милой, искренней улыбочкой, разбавленной мельчайшей капелькой язвительной ехидности.
- Почти, мэтр, - смиренно ответствовал талант, - Барабас. Из-за голоса.
- Ах да, из-за голоса, - безо всякого интереса протянул бард, покивал головой и так нетривиально да ловко потянул Цираночку к себе, потому что озадаченный гигант совершенно забыл, что девку, коли уцепил, надо держать покрепче. Однако сей жест был столь естественным и беззаботным, что Баобаб - Барабас, Барабас - и бровью не повел.
- Так пойдемте же, дорогой друг Бао... бас праздновать спасение от пытки, которая предстоит не одному поколению красноречивых менестрелей! Первая круженция за ваш счет!
И хляби хмельные разверзлись патетическим натюрмортом, в коем основные краски заполнились нескончаемым смехом, скабрезными побасенками и амикошонством чистой воды - в общем, привычными для бардовского сообщества вещами. Были и короткие декламации не менее коротких и не менее ущербных, по мнению Лютика, нежели размеры, стихов, от которых тянуло плакать исключительно из-за невозможности слушать такую дичь в кругах просвященных, были и попытки исполнить “что веселенькое”, но поэту удавалось погасить очаги воспламенения творческих порывов.
- Ежель мы сели пить, - настаивал он, разливая едва ли не по сотой чарке, - то потребно пить, а не разглагольствовать! Бард, что поет за бесплатно, голодный, холодный и недолюбленный бард!
За время пьянствования и прочих непотребных излияний, от которых у приснопамятного де Прю явно бы все волосенки из бороденки повылазили бы, менестрель приобнимал Цираночку, угощал ее лучшим, что можно было сыскать в таверне и его невероятных запасах жизненного опыта, был вежлив, учтив, галантен, а уж когда дело зашло про истории знакомств и прочие интимные вещи, с таким восхищением и упоением рассказал, как Присцилла спасла его своим ярким и броским выступлением, что даже у самых мрачных и нелюдимых в их большой компании, разросшейся по размерам до всех посетителей таверны, пробилась слеза от теплой да светлой истории.
- Так выпьем же за сей пшеничный колосок, полный талантов! - поднял он чарку, и пьяная толпень подняла вместе с ним. - За Цираночку!
Зашумела толпа, заволновалась, радостно и нестройно наповторяла тост, также нестройно и радостно залила белы очи. Лютик пил помаленьку, и за собой имел уже порядка пары литров доброй ржаной водки, но в глазах его даже двоиться не начало.
- Ох ты ж ё, - вдруг с насыщенной тоской выдохнул Барабас, - дак ведь эта, опять на лекцию!
- Не завидую я вашему гению, не завидую, - протянул жилистый парнишка с лисьей мордой лица да в рыжем кафтане, - говорят, некоторых выносили с его брехни прямо во время!
- А вы слыхали, - встряла вся такая воздушная девочка-трубадурочка, затянутая в синее платье с глубокими вырезами везде, где надо и не очень, - что он с первокурсницей одной сотворил, когда увидал, что она с бардом неким обжимается?
Лютик загадочно промолчал, делая вид, что смотрят не на него.
- Бедная девка, - горестно покачал головой Барабас, - у нее ж слезы крокодильи от всех-то его слов посыпались жемчугом! Аж до отчисления, грит, доведу!
- Пусть попробует, - елейно хохотнул Лютик, раздав всем по улыбке. - Что вы, право слово, как огня его страшитесь! Глупости это, и сам Розенштабль глуп, как пробка от бочонка пивного. Его признание - пшик и дурь, бо мало кто будет с таким упорством писать столько книг. У него столь скудная жизнь личная, вот и пишет обо всем на свете, этого света толком не ведая.
- Мэтр Лютик, - засиял лисий бард, - так ведь вы ж труверство и поэзию в сих стенах преподавали, так ли это?
- Было дело, - изобразив скромность, поэт разыграл верную карту: глаза пьяные у всех зажглись озорным светом.
- Так ведь, мэтр, может вы…
- Или мы?
- Мы не сможем, а мэтр сделает!
- Лекцию нам прочтете, - докончил Барабас, внезапно оживившись. - Вы ж знаете все его книги и, как я слышал, с успехом разбиваете их морали в пух и прах.
- Бо нет там моралей, друзья мои, - фыркнул Лютик, - одно лишь лицемерие да ханжество консерватика с проблемами в общении как с противоположным, так и со своим полом.
- Так что скажете, мэтр? - чуть ли не хором вопрошали школяры и трубадуры, менестрели и поэты. Лютик, хитро усмехнувшись, опрокинул в себя еще стопку, смачно чмокнул Цираночку в щеку и поднял руку.
- А пойдемте, школяры треклятые, проанализируем эпитафии великого и несравненного де Прю по полному курсу всего за один час академический!
Радости пьяных школяров не было предела.

+1

9

Кристальная, сколь слеза младенчика розовощёкого, понятная грамотой государя и неукоснительная, ситуация вырисовывалась наичудеснейшая: Лютик, подобно авторитетному, заботливому старшему кузену защищал сестру по духу и октавам от притязателей.
Защищал, пожалуй, прытче, чем следовало бы братцу; беднягу Баобаба, тьфу ты, Барабаса, хотелось пригладить, прижать к плечу и успокоить трелями поддержки. И Присцилла уж порвалась, да только клешни спасения Лютика не пускали, и пришлось сочувственно едва ли улыбнуться.
— Ах, я и не слышала, не знала! Господин Барабас, какое у вас милое, изящное прозвище. Поведайте же тайну вашу?
Это оказалась первая история за столом, сопровождаемая пеной и призраком русалки с синими, волосами в коралловых морских звёздах, наполненная жеманными актёрами в белилах и длинноносыми акробатами.
— Я была в одной труппе с бедным Пьером, — прошептала, вернее, проорала в гуле Цираночка Лютику под ухо, неосторожно задевая бакенбарды, — они с Мальвушкой тогда едва сбежали от поэта без слуха и голоса с бородатым именем и его отца-линчевателя.
Но вино лилось рекой, а Лютик уютно расположил её поближе. В моменты развязные, чересчур волнительные, она пряталась, зарывалась в нём, и только два хитрющих каштана горели, скользя по сборищу. Она не запоминала имена и клички, и репертуар — не то чтобы относилась снисходительно, просто, как правильно и метко в вишенку подметил мэтр, петь не за деньги обходилось моветоном, и всякий приличествующий бард не позволял столь апогейного разгула.

На истории о встречи Цираночка захохотала, и тут же засмущалась. Ей центр внимания шёл, и кудри горели медяками, пока Лютик заливался соловьём. И спели бы они соловья, но — что-то затормаживало. Слишком было... личным.
Тут Присцилла ужаснулась. Слишком личного быть ни у неё, ни, тем более, у Лютика, не могло. Нараспашку мысли и рёбра вскрыть — и никакой неправды.

А вот авантюру она поддержала аплодисментами, захватила яблоко и уж...
— О-о-о-ой, — пискнула девчушка, шмыгая за спины Барооба... Барабаса, тьфу ты!, и кузена. Высокий чересчур, под потолок, жилистый и мрачный профессор летучей мышью впорхнул в помещение. Гул студентов поубавился.
— Это же сам мэтр Корделиус, — зашипел Барабас, — светило наук физических, моделей катапульт и...
— Знаю я, о прелестный Барабас. Пойдём, не будем заставлять маэстро ждать, — заторопилась Циарночка, сбивая шапочку и пытаясь затеряться среди двух соратниц по женственному началу, в алом и васильковом платьях соответственно. Но Корделиус её заметил.
— Ты — студентка?! — воскликнула басом летучая мышь. Придерживая под локоток Лютика, Присцилла мгновенно запорхала бабочкой.
— Ах, Корделиус, нарцисс разливных полей полянок подберёзовиков! Странствующий менестрель не привязан к местам каменным, стеклянным пробиркам, не грусти!
— Утром ты забыла... И... Погоди, как же наша встреча.... — хотелось провалиться под подвал, в винный погреб. Быстро чмокнув вороного Корделиуса, Присцилла пожелала всяческих успехов в научных начинаниях, а группе бардов важно сообщила: — Я крайне заинтересована связью людских масок с манерой гусениц свивать коконами. Профессор очень помог мне в щекотливой ситуации на предмет гусеничных...
— Фи, — тряхнула короткой стрижкой алая, — насекомые — так гадко. Идёмте же!

В аудиторию ввалились кутерьмой, и казалось душно. За светлыми эркерными витражами плясала хороводом ярмарочным вьюга, запорошенные льдинками разношёрстные деятели искусства сбивались по группкам, грели пальцы о деревянные кружки с подогретым вином, сортировали перья и чернила, бросались вырванными нотными листками. Такой незнакомый, непривычный мир Присцилле казался прелестным, уютным и вечным. Вечный студент — вечные зачёты, лекции, горячее вино и Розенштабли.
Пахло пихтой, кедровыми орехами и клейким веществом. Закутавшись в шали и шубы,подвыпившие менестрели устроились поодаль, а златовласке пришлось взойти на паперть.
Она перебрала струны, призывая ко вниманию. На хрупких плечиках оставались сугробы и таяли.
— Коллеги! Зима, и кметы торжествуют, на дровнях Темерии обновляя путь, и их лошадка, чуть битву почуя, плетётся от эльфов как-нибудь!
Раздалось улюлюканье и подбадривание Барабаса.
— Сегодня нам представляется уникальная возможность прослушать не менее уникальный и единоразовый курс лекций всеми обожаемого профессора Розенштабля де Прю, посвященных систематическому комплексному изучению таких заумственных понятий, как нравственность и личные границы субъективнического восприятия людских судеб в творчестве бардов. Прошу любить и жаловать!
Ещё раз перебрав аккорды, Присцилла устроилась поудобнее на скамеечке близ профессорского места.
И подумала впервые, каким же красивым Лютик был. Наверное, самым красивым из всех, кого она встречала. Потому что был он — недосягаемым. Далёким, холодным и чуждым, инородным этой аудитории, дворам и людям. Был другим.
Настоящим.

Отредактировано Присцилла (07.05.2017 23:17)

+1

10

От замыленного из-за обильного хмелеизлияния глаза менестреля не ушло в сторону иль за кулисы явление знакомства Цираночки с одним из профессоров. И уж если женский взор не раскусил юления да увиливания девушки на предмет истинных отношений со светилом наук различнейших, то бард живо все уяснил. Тронуло ли это его? Да не сказать, чтобы хоть на полмизинчика коснулось, но улыбкой красноречивой он девушку одарил. Мол, знаю я, что вы там да в каких позициях изучали. Впрочем, распутство было всего лишь одной чертой из многих черт, присущих человеку творческому, и порицанию в кругах талантливых не поддавалось.

Вихрем легким, как сон в летнюю ночь, вознесясь до академической тумбы, подвинул ее, вальяжно оперся и поправил шапочку, покровительственно разглядывая разношерстную публику. Кажется, их небольшая компания трубадуров и школяров слегка разрослась по дороге, и добегали еще опозданцы и прочие любопытствующие личности, однако же Лютик поднял руку, выхватил из-за спины лютню, присел на стол и провел пальцами по лютне. Мягкие, трепетные, словно девица юная да неопытная, скромные и мелодичные звуки лучше всяких криков утихомирили толпу. Слушатели вольные шушукались, сверкая глазами жадными, готовые испивать изливающуюся на них мудрость и грызть гранит любой науки, что приподнесет им известный бард да поэт.
- Сегодня, друзья мои, - громогласно возвестил Лютик, даже не пытаясь хорохориться: от внимания всеобщего он расцвел, заиграл некими спокойными и покладистыми красками, качался на волнах изголодавшихся по интересному да недоступному, - поговорим мы вот о чем.
Пальцы вновь пробежались по струнам, словно создавая ненавязчивый, но крайне умиротворяющий аккомпанемент его сладкой спонтанной речи.
- Все в мире сим прекрасно и каждый в нем любви достоин. Это не картина об утопии, и скептики, поберегите дыхание, ведь я не завершил мысль, - Лютик улыбнулся. - Мы, как народ творческий, обязаны видеть во всем и вся красоту, которая определенно есть. Любой старик в лохмотьях и с мозолями вековыми станет добродушным дедушкою, ежель проявить к нему немного добра и тепла душевного. Любая дурнушка расцветет цветом маковым, полем ромашковым, ежель спеть ей о неземной радости от созерцания. Ибо вся красота, не поверхностная, напускная, она внутри нас и каждого, кто на пути нашем встречается. Эту красоту и вы, и я встречать должны, приветствовать, пестовать и выращивать, ибо красота внутренняя зависит от облика человека. Ежель добр и светел, то и дабы достать красоту-то его на поверхность, долго трудиться не придется, а вот ежели злобен и черств...
Бард покачал головой. От его напевной речи, казалось, все разом стали послушными, словно собачки на какой дрессировочной выставке.
- Новый труд столь любимого нами Розенштабля, - посерьезнел поэт, - повествует о различного рода греховностях, что возводятся светилом праздных измышлений в научно доказанные аксиомы. Однако же напомню вам, и припомню не раз, что то - всего лишь домыслы, навроде стишков некоторых из зала. Да что там, и моих немеренно.
По слушателями прокатились одобрительные смешки. Лютик, покосившись на Присциллу, привстал со стола, не прекращая наигрывать.
- Так что есть распутный образ жизни, друзья мои и подруги? Слушаю да внимаю идеям вашим, говорите, не стесняйтесь, токмо по очередности, а не все сразу!

+1

11

Покачивая затянутой в огнутый треугольничком мысом дорожных, практичных сапожек, отчаянно скрывая походную обувку под крепдешиновым подолом в шашечках тонах вишни, поэтесса поспешно собралась сосредоточиться на жарких и переливающихся дебатах жаждущих славы и признания. Дюжая доля всамделишно готовилась сорваться гончими ордена Пылающей Розы и растерзать мэтра меткими ответами, однако приходилось тянуть белы кисти, отставляя инструменты. С неподдельным разочарованием сокрушалась Присцилла, замечая, как многие струны оставались неподкрученными, грифы — заляпанными жирными пятнами от панировочных бёдрышек куриных, да и по вершкам волшебницы гармоний оказывались одинаковыми, искусственными, но дорогими, с метками именитых мастеров.
Дилетанты.
— Чрезмерное предавание голому чпоканью! — некуртуазно выразился некий юноша в обильно и безвкусно расшитом жемчугом камзольчике, и по аудитории пошли смешки.
— Образ мыслей и поведение, направленные на удовлетворение чувственных страстей вопреки требованиям общественной морали, — вальяжно заявила трубадурочка в строгом, застёгнутым под горло одеянии, и кисло, вымученно оскалилась.
— Протестую, — заметил юноша в летах за семейный возраст, с анфасом величия, — всё абстрактно, а порочное путается в клубках с провокационно червонным. Распутство — неуважение личного пространства и пресечение обоюдных решений.
— Предостережение смеха супротив страстей, пущай с некоей долею сознательного упрощения, — академическим фальцетом и на бис пропел кучерявый сладострастно-пряничный любимец противоположной половины лекториума, и отвесил поклон, а Присцилла почти зевнула. Чащобы рук не преминовали коситься частоколом и близилось сражение.

— Госпожа Цираночка, госпожа Цираночка! — повисшую разряженную мучную натянутость разорвал звонкий, настойчивый голос Бараобаса, — а вы что скажете? Ведь в «Чёрном менестреле» своём вы толково подчеркнули неоднозначность позиции бинарной. Поведайте, о чём думы!
Дюжины, полтинники глаз уставились на  беретик цвета увядающих роз, оттороченном серебристым кроличьим пухом. Устало, утомлённо отмахнувшись, поэтесса отнекивалась в молчании, мол, продвигайте экстраординарные и остроумные теории, слушайтесь мэтра Лютика, а я тут так, снисходительно повкушать плоды знаний.
— Ну прошу вас, — поражающе мягко, ласково попросил Барабас, — умоляю. Ваше творчество на меня такое влияние оказало, я ваш преданный поклонник.
Отказывать преданным поклонникам считалось моветоном, и Присцилла чуть откинулась, прочистила горло и, скромно, примерной ученицей сложив ладошки на столешнице, негромко начала:
— Что ж, профессор Лютик утончённо указал, что-де профессор де Прю распутство приписывает к греховности, а ком-то отсюда сморозил — ведь зависеть станется от этих ваших социальных норм, представлений и петелек опыта. Я вот что вам скажу, журавлики — препарирователи умов людских и нелюдских уповают на теоремы, собирают в толстосумные фолианты, обивают медными замочками да расписывают в широких смыслах, в узких понятиях, исключения проставляют, типируют, сводки приводят, данные, а жизнь, тучки лучезарные, посложневши окажется. И распутство — всего-то превалирование, всего-то чересчур, дозволение недозволенного, а значит, иллюзорно. Разрешая себе якобы неподвластное законам и правилам, мы давно соглашаемся, что и думы о том ведём, и применяем к прожектам. Распутство — удивительно пленительный мираж в пустыне, ведь мы лжём, что можем оставаться в гранях придуманных нами — аль не нами — морали, послушности и честности, в гранях, кои перешагули давнишне. Скажем, что распутство для всех нас одинаково разнится уникальностью, но, форельки переливчатые, для всех оно и одинаково притягательно, — теперь она звенела, переливалась, с удовольствием раскрашивая журчащую речь, расставляла всплесками акценты и напевала, продлевая гласные и оставляя перебивки, где отрывисто, с порывом тараторила.

— А этот пример, этот - распутство для вас, а для профессора де Прю, задаётесь вы вопросом? А кто ж спросит, почему? - она хихикнула, оправила торчащий манжет без тесёмок, - не потому ли, что не поймёт он чистого восхищения? От зависти? Или от боязни — боязни, что настанет от правды, от признаний истинности, окружающей нас? Или профессор де Прю сам распутен, позволяя себе строить мир вокруг, мир, в кой он верит сам, грёзит построить и вас принудить? Распутство — признак свободы внутренней, кузнечики полей злаковых. Уверование в намерений настоящесть. А рефераторские определения — буковки, не наблюдения. Вы цитируете и фантазируете, но не наблюдаете. Вот в чём беда.
Барабас приподнял локоток, собираясь задать очередной вопрос.

Отредактировано Присцилла (07.05.2017 23:16)

+1

12

Любил поэт послушать юные умы да сердца, и пусть себя считал он на вечные двадцать, осознавал, что от поколения к поколению не меняются ни люди, ни мысли их. Лютик не прерывал, не вмешивался, и не пытался осадить иль мигом отвечать - он слушал, внимал, будто бы всерьез вернувшись на преподавательскую должность и профессорскую мошну. И надо было закругляться дележ банальных и повторенных уж десятки раз истин, однако же слово дали Цираночке. Бард с любопытством скосил на нее глазом, не переставая подыгрывать на отлаженной да мелодичной лютне, настоящей эльфской работы, за получение которой он стерпел немало невзгод, да что там, был на пороге смерти.
Чем больше вслушивался он в речь Присциллы, тем больше осознавал: как же она юна, как много мыслей в сей голове, как немерено амбиций скрывается под светлыми волосами! Она будто хотела рассказать все и сразу, обо всем и каждому, но обрывалась, оступалась и летела порханием бабочки к теме иной, неуловимо возвращаясь к сути. На лицах школяров, привыкших к речам более приземленным и последовательным, мигом нарисовались эмоции - от недоумения до искреннего восторга. Вышеозначенный "преданный поклонник" сиял, как начищенный латунный котелок: по его мнению, ответ Цираночки произвел на притихшую аудиторию фурор.
По мнению Лютика, эту мизансцену следовало прервать не менее феерично.
И потому он громко, задорно и весело рассмеялся.
Его поддержали не сразу, неуверенно, но сила нарастала. В этом смехе не звучало насмешки, но было нечто, свойственное всем менестрелям, умевшим занимать толпу: единение. И потому, прервав как смех, так и перебирание струн, он помолчал, глядя на Присциллу, безбрежно да беззаботно улыбаясь.
- Похоже, кому-то боле не наливать, - усмехнулся он, отложив лютню, оперевшись руками на колено, склоняясь к Цираночке. - Распутство, дражайшая моя кузина, и дорогие мои слушатели да вниматели, не превалирование, а свобода.
Он соскочил со стола, точно дрозд, и гордо, почти важно, с ловкостью и изяществом танцора заложил руки за спину.
- Но свобода, - тут же прервал шепотки громко, - не та, коей грезят все, от мала до велика. В свободе, что дарует распутство, иное видение сразу всего мира, света и людей в нем. Распутник считается бесстыдным и презрительным, попирающим постулаты и морали, полным извращений и развращений. Но, меж тем, распутник обладает куда боле широким кругозором, нежели человек обычный, или, тем паче, пуританин, живущий в своем мире из шторок, навешанных на все дурное. В этом и заключается распутство - свобода видеть все, что есть, и то, что за границы мира выходит. Свобода действовать, говорить и думать так, как запрещают законы - государственные иль человеческие. Независимость от стереотипов да устоев, кои закладываются в нас воспитанием, образованием и обществом.
Зала загудела, ибо было вдоволь несогласных.
- Да как же свободу вы, коллега, - взъерепенился невзрачно-серый трубадур с напомаженными усиками и бакенбардами, - приравниваете свободу к полиамурии?!
- Это вы так репутацию свою оправдываете, мэтр? - хохотнула громкая поэтесса с крайне выразительным декольте и мушкой над губой.
- Субъективизм чистой воды! - фыркнул кто-то с задних рядов. - Ни грамма фактов!
- Мы, коллеги, - еще громче заявил Лютик, - и есть те, кто факты волен игнорировать. Ибо мы - творцы и летописцы, мы обязаны видеть не только пейзаж иль натюрморт, заключенный в раму, но и саму раму, и ее обратную сторону, а также знать художника и всю его подноготную. Потому-то мы с вами все, до единого, распутны, ибо свободны в мыслях и творчестве, и не боимся сего признать!
- Так в чем же не права госпожа Цираночка? - наконец сумел вставить вопрос ребром Барабас, чем вызвал на губах мэтра улыбку.
- А тем, дорогой поклонник, преданности коего предела нет, что права она в едином - те, кому недоступны эмоции чистые, искренние, в полной их мере, вольны рисовать мир в тех красках, что им ближе к духу, телу и разуму. Взять хотя бы историю о деве в башне...
- Ваше переложение истории о Длинновласке? - восторженно пропищала тонкая да звонкая бардесса-альбинос.
Лютик задумчиво кивнул.
- Для вас и многих сия баллада - всего лишь очередная сказка, местами поучительная. Но она куда глубже, чем может показаться. В ней говорится не о том, что нужно стремиться вырваться из оков, иль не верить всему, что говорят - впрочем, и об этом тоже - а о том, как запертые в себе люди творят мир вокруг себя. Длинновласка из всех людей видела лишь старую и страшную мать, что матерью ей не являлась, сестер страшенных, что сестрами ей не были, и садовника, столь старого, что думала она, будто единственная на свете такая, молодая да красивая, и из-за красоты да молодости и выбросилась из окна башни, в коей была заперта. А все потому, что мир вокруг нее был не выносим, преподнося ей уродство за красоту.

+1

13

Мэтр Лютик, как и любой сказатель у рубежов престарелого поблекания, но остающийся в затянутом ягодном бенефисе, искрился - вот значит как проводились его доклады, вот почему славился он раскрывателем талантов. И никакие чародейские стихийные ярмарошные фокусы сравниться убоязливались с подобным умением в пелжент превращать всякую паперть, бурую и неказистую ступеньку лекторского кресла, завлекать и ненавязчиво подталкивать клубком зачарованным вольнослушателей к порталам меж строк да ремаркам, политым следами спиртовыми. И начавшийся шторм умело подвернул, как забиячливые усики свои подкручивал, и увёл презентабельно. Цираночка то ли восхищалась, то ли очерствлялась - в кисельных речах была лишь одна плёночка, мешавшая приватно ей закивать игрушечной лошадкой, и пока что она не отказывала себе в болтании ноженьками под партами, подпирая обе щеки уже кулачками. Мэтр Лютик, к её разочарованию, обучал не Искусству - изредка, ненавязчивым выветренным шлейфом, но скользило в нём цепкое, практичное, направленное на пресыщение и околдовывание публики, на похлёбку, повозку и домик с погребком. А жертвенность? А самоотдача? А тернии, шипы, истязывания, пытки и отдача - всего, всего себя, без осадка и остатка сочетанию строф с прописями тактов?
В беретике становилось душновато - вон сколько честного студенчества хлынуло! Известность - тяжкое бремя, бедный Лютик, аж позолотел весь от неудовольствия. Качеству оставаться выше споров, недовольств и склоков - пред сим Присцилла преклонялась почти что, и прятала личико изредка в ладошках, смущённо - и казалась юнее, беззащитнее, совсем моложе положенного, такого, что в трактир пущать отказывались бы.

- Вы все сумасшедшие скальды, - презрительно сморщилась пуританочка-трубадурочка, подправляя выскочившую пуговичку под горло в крахмальную петельку, - распутство есть отклонение от социальных норм. Зачем придумываются законы, наказания за дезертирство, за кражи? Не чтобы умами управлять, а контролировать процессы и не допускать анархизма. Система есть порядок, а порядку противопоставляется хаос - то есть это несомненно, обе стороны монеты. Но вы говорите о распутстве, как о благе, в то время как профессор де Прю судачит о грешности, и не правы оба! - она кашлянула, подтянулась, вытянулась жердью и поправила пенсне, взбивая жиденький мышиный пучок, - еретичество есть не предавание вульгарности да распущенности, а её превозношение. Наша задача есть в воспарении над мирским и не его испытывание, а оценивание.
Напомаженный игратель околился издеваться над страдающим инструментом, выудил коробочку с пчелиным воском и пригладил усы: - Все енти ваши талдычинья, как выразился товарищ Коровка, чистой воды не объективны. В этом погрязшем в смраде, переулочной грязи и корысти мирке есть нечто светлое, святое, и мы обязуемся блюсти енто, прославляя верность, преданность и моноамурность.
- Любвеобильность, - настаивала светленькая морозным инеем тоненькая реданка, - генетически заложена в нас, мне лекарь рассказывал! Хромосомы...
- Дынька их невось на завтрак кушает, - язвительно вставила вальяжная пуританочка, и лекториум взорвался злобным, издевательским рокотом, а у Дыньки завлажнились глазки, - обедает и ужинает.

В бесполезных, скрещивающихся нападках рассеивалось внимание, но Присцилле передали седьмую записочку на вырванных нотных листах от Барабаса - четверостишья с признаниями. Она то розовела цветущей черешней, то отмахивалась, но в целом не отписывалась, изредка черкала нечто каракулистое в блокнотике, укладывала брусок грифеля за ушко и продолжала углядывать, как в борьбе за правду сцепляются присутствующие не хуже философских магистратов. С пару раз ей приходилось оборачиваться, и Барабас пантомимой нечто расписывал, а потом, не получая кивка одобрения в ответ, страдал, занимаясь насущным бытовым - клевками снегирёв в гнёздах дубовых у окна.
- А по что распутство причисляете вы к одним утехам будуарным?! - всплеснул мозолистыми ручками с обрубленными сосисками-пальчиками менестрельчик под два вершка, с жёстким пушком, - будто в другом не проявляется. А как же о третировании других людей и нелюдей, расизме, дружественных посылах...
Серьёзная студентка, оставив попытки найти упавшее пенсне, уж открыло сливовый ротик, собираясь выдать очередные термины, но её опередил Барабас, оторвавшийся от передавания записочек и наблюдений за милованиями снегирьков.
- А верно ведь, мы об одной любви, да и в теории. Мэтр, - он с некоим подначиванием фыркнул, - разыграйте нам ревю. По распутству. Иль спойте уж, а то никакого наглядничества - у Розенштабля де Прю картинки хотя б.
- В смоле да купаниях озёрных, - раздалось с угла, и весьма дисциплинированные труверы легли на оприходовнные царапинами лаченые столешницы сызнова. Цираночка невинно закусила запястье и как-то увлеклась фольклорными орнаментами из выложенных сутежей на корсете одного воздушного юноши.

+1

14

Менестрель созерцал, как разгорается жаркое кострище споров, как заходятся в пене собственных зашоренных убеждений юные и не очень-то поколения людей творчества, людей Искусства - тех, что должны нести чрез свои творения культуру, историю, обьяснение обыденных вещей, в конце концов. И то, что видел бард, его нисколько не удовлетворяло, потому что слышали его лишь однобоко, верней, слышали то, что хотелось слышать, но не то, что говорил. И то, что не всякое слово следует трактовать лишь в одном значении, и что потребно читать - и слушать - сквозь строк, и, что важнее всякого, думать своей головой надобно, а не соседскую. Но глядите: вот целая аудитория тех, кто наслушался, насмотрелся и надышался чужих мыслей, чужих судеб, но так и не смог создать, изобрести нечто свое, а стал лишь калькой с кого-то другого.
На просьбу, похожую на требование, что-либо исполнить, Лютик легкомысленно улыбнулся. В аудитории наступило сомнительное, но затишье, ибо все ожидали жарких поддержаний, с которыми ранее выступал поэт, но он был тих, скромен и необычайно статичен, из-за чего добровольные студенты замешкались, стушевались, не ожидая, что спектакль внезапно перейдет, как им казалось, к антракту.
Но Лютик тут коснулся струн, опустил взгляд на гриф и, чем больше складывались ноты в лиричность, тем яснее становилось: сейчас мэтр каждому воздаст.
- Вам может быть и двадцать, и пятьдесят, - негромко говорил он, и пальцы порхали над лютней эльфских работ завораживающей пляской сказочных фей, - вы можете быть начитанным и глупым, но коли не прозрите простейшее, вам не увидеть суть вещей. Распутство, дорогие мои, все же не способность каждого второго тащить в свою койку, не возможность обнажать душу перед толпою - распутством называется ныне то, что ранее звалось сердцем. По велению сердца влюбленный лезет на балкон, по велению сердца мать прижимает к груди уродливое дитя, по велению все того же сердца мы поем о том, что нам дорого, или о том, что терзает душу в самые страшные мгновения. Вы слушаете, но не слышите, вы смотрите, но не видите. К сожалению или счастью, но это дар - зрить сердцем. Ибо, как говорил скеллигский скальд из клана ан Хиндар, зряче одно лишь сердце, главного глазами не увидеть.
И мелодия, достигнув апогея, вдруг сорвалась на некий легкий, надоедливый базарный мотив, коего в таком обществе никто не ждал. Казалось, Лютик насмехается над всеми, и, словно в насмешку, стягивает всех со своих пьедесталов до того, о чем все позабыли за красивыми словами и прочими ухищрениями - обычных людей.
- Лица стерты, краски тусклы,
То ли люди, то ли куклы:
Взгляд похож на взгляд,
А тень на тень.
Клоуны, шуты, пираты, циркачи и акробаты,
И злодей чей вид внушает страх.
Волк и заяц, тигры в клетке - все они марионетки
В ловких и натруженных руках.
Обыденная песенка всегда раздражала придворных, ведь в ней сквозил даже не намек, а прямое указание на положение дел, на то, как происходит да случается, и что иначе не было, не существует ныне и не будет впредь. Таков мировой порядок, так устроена жизнь, и вырваться из этого порочного круга, коим стало мироздание, ох как непросто: ни жизнь, ни общество не любит тех, кто выделяется.
И те, кто с первых строк принялись возмущенно шипеть в соседей, мигом отложились в памяти маэстро. Вот кого следует опасаться ныне на сценических подмостках, вот кто не сумеет удержаться от шпильки в сапоге иль тухлого яйца в спину.
- Кукол дергают за нитки, на лице у них улыбки
И играет клоун на трубе.
И в процессе представленья создается впечатленье,
Что куклы пляшут сами по себе.
Ах до чего порой обидно что хозяина не видно.
Вверх и в темноту уходит нить,
А куклы так ему послушны и мы верим простодушно
В то, что куклы могут говорить.
Но вот хозяин гасит свечи. Кончен бал и кончен вечер
Засияет вечер в облаках.
Кукол снимут с ниток длинных. И засыпав нафталином
в виде тряпок сложат в сундуках.

+1

15

И нашлось место диковинке диковинной, чуду чудному, нежданности негаданной: Цираночка смотрела на Лютика не с флёром снисхождения, покладистости, как глядятся на дряхлых старичков с бородами в снежинках молодёжь с бурлящей лавою кровью, и не с насмешкою доброго друга младшенького, с ясным знанием, славящего практичное применение научных наук, и не с задоринкой подначивающей, затерявшейся в ресничках еловых; видела она артиста друговейшего достоль, циничного, наблюдательного, созидательного, и... То, что мэтр Лютик был наиталантлевейшим из наиталантлевейших, не поддавалось неблагородным сомнениям и святотатственным раздумьям, то, что в музыкально-слуховой плоскости превышающем уровень средний - тожма, но не было в нём хохлящихся безалаберности и сумасбродства, не пыжился он птицами заморскими фруктовыми, не кривлялся и не бренчал ходовенькие, всеобщеоблозанные хороводные - простейшим контекстным каламбуром, оксюмороном явности, импозантно с виртуозностью обличал не токмо несправедливость бо́льшую, политическую, но каждого здесь, и Цираночку тоже, утыкал в грешность, в праздность, в неготовность жертвоваться Искусству. И она плакала - почти, и сердечко крылатое сжалось подбитым воробушком. От правды той жестокой, истины разрывающей лошадьми о четыре стороны, что дарил им поэт - теперь воистину Великий.

Утихли дребезжащие струнки, и не хрипел чистотами нот боле Лютик, и молчала, замерли в оледенении, отторжении, бутафорном натянутом уваженьице студенты, а Присцилла, вскочив, зашлась глухими деревянными хлопками, утирая росинки в уголках глазок, и хлопала, и хлопала. Недовольно, через силушку, присоединялись к ней и втиснутая початком в гусеничных рядах пуговок под подбородок, и трепетная Дынька, и хмельные, подвластные медовухе трубадуры, и вольнослушатели. Аплодисменты получились жидкими, разбросанными, неравномерными, улыбки - жеманными и вымученными.
- Что ж, мэтр, - как-то ядовито продолжил Барабас, словно растеряв прежнее своё расположение, - слышали, ведаю, вы о профессоре, теоретике гармоний и поведенческих рефлексов Кароле Пишарде? Нет? Общественник. Эссенциализмом занимается, стремленьицем определить, изучить и отпрепарировать сущность абстрактного обтекаемого теоретического понятия. Упрощая, мэтр, - тут он сделал акцент и эффектную паузу, - бесконечно и до скончания веков, войн имперских и северных, полемизировать можно на вечные, непреходящие темы, как о яйце и курице, о любви истинной, о том, что есть распутность, полезен ли промискуитет, о том, где ж и когда ж благочестивее и честнее было, ране аль ныне. Но в подобных вопросах, знаете ли, госпожа Рюзус, - тут Барабас зыркнул на серьёзную поэтессу в пенсне с бесцветным недоразумением в виде причёски, - всё упирается в определение, которое мы избрали себе, а логического способа когда-либо разрешить их не существует. И ваше выступление, мэтр... субъективизм концентрированнейший. Не стоит идти на поводу у пытающихся навязать, как стремится профессор де Прю, серьёзное отношение к проблемам, касающихся слов и кроющимся за ними смысла. Если что и следует воспринимать всерьёз... - в лекториуме зачинились позёвывания, покашливания и закатывания очей - вестимо, не впервой слушали моноложные положения сокашника труверы, - я говорю, серьёзно нужно относиться к вопросам по фактам и допущениям по фактам; теориям, гипотезам и задачам, которые они решить позволят, и проблемам, которые поднимут, как то... А вы, госпожа Цираночка, каков ответ на всё дадите? - Барабас, к счастью и удовольствию грызущих гранит грифа зрителей резко переключил внимание на Присциллу.
- Ой, что вы, - та встряхнула локонами, и золотистые зайчики побежали по портам, а опосля высморкалась, утёрла катящиеся дорожками слёзы градом, - мэтр Лютик ужо поспевавши и погрозивши выразил оригиналы! Я не смею втискиваться в концертную программу вечера. Я и эти-то... эщукализмы ваши выговорить не сподобляюсь! Не смотрю я на вещи так, господин Барабас, и уверена...
- А всё-таки, - и он был настойчив, даже вскочил, подбежал и горячо обхватил поэтессу за обе ладошки, - а всё-таки! Вот у нас здесь - два барда. Известный, умудрённый... и вы. Ну есть же что-то у вас, что отражает понятия и...
- Есть, - смущённо, стыдливо кивнула Присцилла, - старенькое. Ну как... недавнее. Выпустилось меньше с год тому назад, но спросом не спользовалось...
- Так спойте! - Присцилла только и пискнуть успела, как Барабас, крепко, тисками обхватив за ручку подвёл её к тумбе, и ежели Лютик восседал рядом, то Барабас возвёл её на пьедестал заваленного бумагами стола из орешника. 

Потерянность, запутанность ей к румянцу не шла, и Присцилла как-то зажато поправила беретик в увядающих розах, а затем выкинула пальчик и указала в направлении.
- Лютню, прошу.
И все притихли - надо же, нашлась выскочка! Поклонничек, ишь что повыдумывал, влезть в речь, пущай спорную, но речь Лютика! Вот же ж пигалица! Зашипели, полетели ядовитые стрелы в адрес златокудрого менестреля в солнечных зайчиках, выпучили глазища, как бы почаще, посподручнее подхватить моменты фальши, забывчивости слов и провалов.
А Цираночка просто пела.
- Был вечер, падал белый снег,
Я попросился на ночь в дом.
Там в чёрном платье менестрель
Пел песни перед очагом.
Он пел о проклятых вождях.
О том, что свет не есть – добро,
О позабытых королях,
И люди слушали его.

Он пел о том что не понять,
Где чёрный, а где белый свет.
И что давно пора узнать,
Что правды в этом мире нет.
Он проклинал светлых богов,
В глазах его огонь сверкал.
Он не боялся страшных слов,
И снисхожденья не искал.

И вот что я сказал ему:
«Не осуждаю я тебя,
Не знаю, может ты и прав.
Но мне же не сломить себя
И к свету тянется мой нрав.
Я шел, искал свою судьбу...
Я знаю вечен в мире свет.
Их клич творить не разрушать.
Я не иду с тобою, нет.
Вот все, что я могу сказать.»

И улыбнулся менестрель,
Сказав: «Ну что ж, да будет так.
У каждого есть в жизни цель,
Тебе – звезда, мне – ночь и мрак.
Вам светом править и добром
Мне скорбью вечной и печалью.
Нам общих не иметь дорог.
Я ухожу во мрак, прощай.»

Надев на плечи черный плащ,
Он тихо вышел за порог.
А я оставшись у огня,
С тех пор забыть его не мог...

И звёздами загорелись и глаза у Цираночки, и не было и следа на прежнее нежелание выступать. Она рассказывала историю - о двоякости, о двух сторонах монет, о неразрешённых вопросах, о людях, в конце концов - людях прытких и идеалам верных, людях глупых и добру посвящённых, о людях...
Она подскользнулась у краешка, где стояли две чернильницы, и рухнула вниз спиною к полу - не на Лютика, не на примостившегося на всё время рядом Барабаса, а где-то между, околя - рухнула на них обоих. Взлетела пёрышком под своды потолка лютня, задралась юбка, упал беретик, и в этот самый момент отворилась дверца.
В аудиторию вошёл профессор Розенштабль де Прю, с двухтомником под мышкой и в отглаженной рубашечке с символикой очищающего пламени от грязи, похоти и распутства. Взору его представился венец водевиля.

Отредактировано Присцилла (08.05.2017 00:35)

+1

16

Как же глупы, как же неимоверно ограничены и глухи были порою те, что должны были нести свет искусства. И эти люди разглагольствуют, пытаясь уязвить что, его гордость, его самолюбие? Лютик с ласковой улыбкою смотрел на Барабаса, видя воочию, как и многие прочие, капающий с его слов яд, что, будь материален, прожигал бы напрочь столешницу, скамьи и пол, достигая каменных фундаментальных истин всея мирозданья.
- Дурак ты, Барабас, - фыркнула Дынька, тряхнув волосами, - тебе это и втолковывали, и если не понял, то грош цена твойму диплому зеленому с отличиями и печатями.
- Поразительно, - буркнула пуританка, оправляя одежды, - как из разных уст может одно и тоже звучать, всего-то разными словами.
Были еще мнения, были рассуждения, и не все в пользу мыслей, высказанных здесь и сейчас. Бард поднялся, вскинул рукой, чтобы унять кривотолки, и у него получилось, пусть с грехом пополам.
- Судари и сударыни слушатели, вы же помните, что пришли сюда услышать иное мнение, отличное от лекций досточтимого господина Розенштабля де Прю? Так получите же его и откушайте, усвойте и обдумайте. Я, к вашему счастью, уже не преподаю на кафедре труверства и поэзии, а потому волен не преподавать материал, но говорить свои мысли. Меж сердцем и разумом каждый делает для себя выбор, как и меж разных точек зрения. Я лишь пытался донести до ваших умов, что в мире имеет место быть не только ваша история, но многие другие, которые вы, как люди искусства, обязаны ощутить да прочувствовать. Но, как я и говорил, сие лишь мое видение творчества. Вы можете считать иначе. Кто-то скажет, что художник малюет кистью и красками, а кто-то - чувствами и душой. Чем малевать вам, собственно, вам и выбирать.
И можно допустить было, словно менестрель оправдывается, однако тон его радикально отбрасывал подобные ощущения, был ровен и уверен, можно сказать, даже чрезмерно самоуверен, ибо Лютик имел уже собственное представление о многих вещах, и об оных делился с искушенными, что не испугались подойти поближе.
Но, конечно, Барабас воспользовался сим моментом и ситуацией, дабы возвести свою любимицу на пьедестал. В прямом смысле: этот напыщенный высоченный индюк взял и за руку буквально втолкнул ее выше него. Лютик с ироничной усмешкою хотел было присоветовать еще ему на голову усадить Цираночку, но предпочел не затмевать восходящую звездочку, и потому чуть самую отодвинулся, но сделал это с видом великого одолжения, тая внутри негодование. Значит, Барабас захотел показать, как он ценит таланты его "кузины"? Или ее ланиты и перси? Хотелось скрипнуть зубами да лютней надавать по сей наглой морде лица, но бард уже придумал месть куда тоньше: он попросту отнесет имечко нерадивого исполнителя Кармен, а та уже сделает все необходимое. Кажись, позабылся Барабас, что переходить кому-то из Красных Чернил дорогу и перечить вот так, на виду у прочих, облизывая иной талант, при том задвигая признанный в уголок темный да пыльный, себе дороже.
Но едва попросила она лютню, как немногие потянулись, и Лютик все ж был первым. Его лютня тончайшей работы, что из рук он не выпускал, вдруг оказалась в руках кого другого. И шепотки зачастили, и забились, и обрели новую живость, бурля средь недовольств да негодований. Кто ж такая она, Цираночка, кузиной маэстро именуемая? А что ж это такое ей оказывается-то со всех сторон? Но как только пальцы ее коснулись струн, как только голос зазвенел, все мигом умолкли, проникшись магией ее пения.
И, пожалуй, Лютик был рад, что не было в руках инструмента, а то ведь он бы присоединился, не услышав сути - той, что хотелось ему видеть. Ведь понимал, что и в песне этой говорится о двоякости, о том, что он пытался донести до пустых дубов и голов, коими полнилась не столько сия аудитория, сколько белый свет, но... что-то кололо, что-то екало, и казалось, словно не о мире целом она поет, а о другом. О других.
Додумать до чего-то, пока слух услаждался, вопреки всем сомнениям, не случилось: все кончилось также нелепо, как и началось. Лютня брякнулась, струны взвыли, вздрогнули все, особливо Лютик, пусть и подхвативший рухнувшую промеж ним и раздражительным Барабасом, но замерший от ужаса, охватившего его...
Появление Розенштабля он приметил не по вмиг установившейся тишине, и даже не по остекленелому взгляду Барабаса, и даже не с первого кашля де Прю, который, надо сказать, кашлянул ажно пять раз. Видимо, пытаясь добиться внимания именно барда, который созерцал лютню и явную трещину на деке.
А ведь столько лет, столько лет...
- Так, так, так, - проскрипел Розенштабль, испепеляя взглядом троицу, расположившуюся на столе преподавателя, - кто бы сомневался, что я увижу здесь все тех же. Теобальд, вот от кого-кого, а от вас такого не ожидал.
Барабас, к которому мастер сорока семи томов обращался, как-то весь сьежился, словно его мамка за рыгание за столом наругала.
- Бертилда, и вы здесь... поразительно! Эрма, вы меня разочаровали. Родрик, а вот вам я тут совершенно не удивлен. Одил, вы бы хоть Великого Огня постыдилсь...
Розенштабль безошибочно перечислял настоящие имена тех, кто скрывал свои сценические. Все в оцепенении смотрели на него, втягивали головы в плечи и пытались исчезнуть, раствориться иль стать со скамьями единым целым, но как-то и почему-то не получалось. Лютик, оставив приобнимать Присциллу, встал со стола и сделал пару шагов в сторону лютни. В печальном шаге его было вселенское страдание, а в том, как на колено он присел и руки к ней протянул, словно к раненому ребенку, так и вовсе набралось драматизма на несколько театров и бродячих цирков, что любят всяческие слезливые истории за пьески выдавать. Приподнял лютню, провел по свежеотпечатанной трещинке...
- Мэтр Лютик, - удивительно, как неожиданно звучало прозвище среди истинных имен, но по некой причине де Прю всегда обращался к нему исключительно так. Видимо, чтобы разделять то время, когда звал "мэтром Юлианом", ставя вровень с прочими коллегами. И верно, не место мэтру Юлиану подле мэтра Лютика, ибо Юлиан звучит гордо и по-дворянски, а Лютик... обычная трава полевая.
Поэт поднялся - медленно, бережно держа лютню. Развернулся неторопливо, словно на королевском приеме его сам король подозвал, и он вот-вот оканчивал некую лиричную балладу, и шел получать великую награду.
- Вы опозорили стены академии, - процедил де Прю, вернувшись к привычному своему ворчанию, но теперь грохнул двухтомник на стол, с которого слетел Барабас первым, позабыв про свои восторженности Цираночкой, ибо улепетывал куда на край скамей. Лютик, подойдя к столу, протянул девушке руку - она ведь пусть и громыхнулась со своего росточку, но вовсе не на перину мягкую.
- И я бы рад, если бы в первый раз, но нет! - разорялся де Прю, видя, с каким невозмутимым лицом слушает его бард. - Из года в год вы совершаете одни и те же ошибки. Вы необучаемы! Каковым были при обучении, таковым в обучаемости и остались! Вы, как и многие, заблуждаемо утоляете низменные позывы, а после выдаете их за духовность, за свободу, за едино правое, и кормите этим неокрепшие умы!
- Должно быть, - резко и язвительно ответствовал Лютик, улыбнувшись едко, - вы кормите эти умы изголодавшиеся чем-то настолько правильным, что нисколько в том не сомневаетесь, иначе зачем вы так так боитесь, что мои неверные речи их отвлекут от истины, которой вы живете?
Розенштабль сощурил глаза, взлетели тонкие крылья носа в возмущенном выдохе, словно предчувствие словесных баталий ему претило.
- Вы, как и всякие заблудшие души, не понимаете главного!.. - снова повысил голос доселе никогда оный не повышавший де Прю. - Не понимаете, что все эти танцульки и песенки плодят лоботрясов и прелюбодеев, что все эти истории порождают исключительно неспособное к важному население - к созданию здорового социума! Вы не понимаете...
- А главного, Рози, - прервал речь оратора бард, - глазами не увидишь. Зрячо только сердце. А оно у тебя заледело и омертвело, и потому ты, как и многие, прячешься за своими страницами и убеждениями. Но без всех этих танцулек и песенок мира бы, во всем его многообразии, не было бы, и люди все, и эльфы, краснолюды, низушки и многие иные разумные существа были б животным подобны, со своими правилами да устоями. Ты к этому ведешь свои речи, или наконец отойдешь и дашь пройти? Моя лекция окончена.
И прежде, чем что ответил Розенштабль - о, он будет разоряться и отчитывать всех и вся еще долго, и долго будет ходить по академии, как Лютик с Цираночкой довели несчастненького до печалей и срыва глотки лощеной, - Лютик, подхватив Цираночку одной рукой, другой бережно сжимая лютню, быстрым шагом победоносца вышел из аудитории.
А уж когда грохнулась за спиною дверь, он, наконец, произнес усталым и грустным голосом:
- Ну, и о чем ты думала, дура битая? Ты мою жемчужину побила, эвона какая трещина. Рада теперь мужскому вниманию, обласкал тебя Барабас, да? Вот жди теперь его, после лекции, выступательница высокая.

+1

17

И наступила тишина.

Хотелось ворваться в аудиторию, заполненную умами жадными до свершений, нотных грамотных правильностей да столбцовых согласований стоп, хотелось взобраться на паперть и, размахивая ручонками перед сморщенными бороздами, блином комом слепленным взаместо мордуленции у Розенштабля де Прю месить, да так, шоб оладушек распластался! Хотелося и Барабасу щелбанов надавать, за трусость его, самодовольство, хотелось поведать, как неправы... как... Да изменило разве что бы вмешательство её непутёвое, глупенькое? Отплясала уж своё! Вон, вон, работку-то осмотреть, под глазками стоит! С трудностями да переломами признавала она последнее, черту, перешагнув которую, пути назад не наблюдалося - испортив инструмент возвышенный, дарованный высшей магией, ни одному колдуну недоступной, музыкант, поэт и прочая лишались прав, коль еретичествовали. Надругались коль над главным - инструментом.
- Опять ты, - и Цираночка дрожала, чумою оборачиваясь, - обзываешься! Насмехаешься! Коль противно тебе стихосложение моё, коль бездарью мнишь - так хоть не поминай разёшенько! Я шоль принуждаю... слушать себя... Нет! Немствуй! Не резонируй мне тут глагольствования! - и топнула ножкой, а потом и другой, и ребёночком малым выпятила губу нижнюю в обиде горькой, бесславии запятнанном.
Но вины Лютика в том не было - покусилася она на свят святого, хрупчайшее, точёное воплощение грации изломала вдрязги! Розенштабль де Прю зреть вожделял, из чего ж такого-то пуританство складывалось? Да вот, нате - лишить менестреля душоньки его светлой, сердечко преломить, яйцом перепёлки побить, нарушить... доверие умертвить... Убийца, вот кем была Цираночка, убийцей гармоний, сочетаний и эвфонии.
По лбу и шее, казалось, плыли свекольные пунцовые пятна корочкою, и, хотя на деле она белилась, жар неописуемо морозил.
- Прости меня, - молвила Присцилла незатейливо, бесхитростно, - прости. Я слыхала, есть чародеи разные... кости лечат, нечисть лечат, всё лечат, и дерево, сталбыть, вылечат. Я найду... я оплачу. Я найду... я...
И наступила тишина.

- Лютик, - звучала Цираночка перестуком трещотки-тележки, сухо, рьяно, зверски, хрипела почти что, - ты должен рассказать обо всём сиём Красным Чернилам. Должен, должен, слышишь! Должно мня утоптать, втоптать меня в травушку зелену... с вызимскими топями пропащими смешать, кладбищенской грязищею ийсгитской облить-то, булавками острыми утыкать в кровищу! Всем свещать, окая я... как поступила... что изувечила! Самое дорогое твоё изувечила! - спряталася Цираночка в чаше из ладошек, затряслась в беззвучных рыданиях, и сухие песчаные крошки порезали наждачкой кожицу, - и пусть, пускай несутся на тройке пересуды, перешёпки, комеражы, худословят пущай, пущай заколотят гвоздиками ржавёхонькими дверцы таверны каждой, ставни захлопнут, к очагу не подпустят окаянную, краюхи хлеба лишат! И надо мне, так-то, в одних... в одних борделях выступать дано мне, вот! Хороша, нечего срифмовать!
Дыша тяжеловесно, прерывисто, Цираночка стремилась уравняться, упокоиться, не крутиться волчком и, приложив ручки к животу, считать сталася. Дошла до сорока, скрутилась, распрямилась пружиною и откинула прядки слипшиеся в духоте невыносимой, за уши заправила, выправила, а на Лютика глядеть не могла - но заставлялася.
- Лучшим самым кузеном, о коем я и мечтать не осмеивалась, ты был, - и, перекатившись на носочки, Присцилла потянулась по макушечке вверх, коснулась мягонько ямочки щеки Лютика, побледневшей утопленником. Задержалась она доле, чем надобно было бы; он кололся ёжиком лесным, и она мазанула кончиком носа по щетине, сдержала ойканье, и пах он так... яблоками пах, настойкой антоновок, и грустью. И стиснула кисти крепкие, вертливые, тёплые, жаркие совсем, и, отодвинувшись, задержалась, а затем отшатнулась скорёхонько, и с печалью пучинною посмотрела на уж не-кузена троюродного по двоюродной бабке. Скривилась, обезобразилась, ещё раз наткнувшись на лютню эльфскую, проскользив по зигзагу на глянцевой, перламутровой деке, и обернулась, торопясь сбежать. 
Довольно утворила.

Отредактировано Присцилла (08.05.2017 02:26)

+1


Вы здесь » Ведьмак: Меньшее Зло » Потерявшиеся эпизоды » [12.1263] Прописи в четыре такта


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC