Ведьмак: Меньшее Зло

Объявление

Добро пожаловать на форумную ролевую игру по циклу «Ведьмак»!
Время в игре: февраль 1272.
Что происходит: Нильфгаард осаждает Вызиму и перешел Понтар в Каэдвене, в Редании жгут нелюдей, остальные в ужасе от происходящего.
А если серьезно, то загляните в наш сюжет, там весело.
Кто больше всего нужен: реданцы, темерцы, партизаны, а также бойкие ребята с факелами.
16.07 Обратите, пожалуйста, внимание на вот это объявление.
11.04 У нас добавилась еще одна ветка сюжета и еще один вариант дизайна для тех, кто хочет избежать неудобных вопросов на работе. Обо всем этом - [здесь].
17.02. Нам исполнился год (и три дня) С чем мы нас и поздравляем, а праздновать можно [здесь], так давайте же веселиться!
17.02 [Переведено время и обновлен сюжет], но трупоеды остались на месте, не волнуйтесь!
Шеала — главная в этом дурдоме.
Эмгыр вар Эмрейс — сюжет и репрессии.
Цирилла — сюжет, прием анкет.
Человек-Шаман — техадмин, боженька всея скриптов.
Стелла Конгрев — модератор по организационной части.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Ведьмак: Меньшее Зло » Потерявшиеся эпизоды » [11.1268] Кому суждено породниться с болью


[11.1268] Кому суждено породниться с болью

Сообщений 31 страница 44 из 44

31

Улеглись, и в комнате было слышно, как потрескивают догорающие в камине дрова. Лютик лежал неподвижно, обняв рукой эльфку, глядел в потолок и ждал. Думал, по большой мере, и все-таки ждал. Не откровения, не озарения, а когда дыхание ее станет размеренным, глубоким, когда засопит его любовница и заснет окончательно.
Внутри горел огонь. Нет, костер, сложенный под чьими-то ногами, и пламя пожирало, вырывая из груди предсмертные крики нечеловеческого происхождения. Гнев и ярость пожирали, утаскивали куда-то вниз, под землю, не позволяя насладиться этим зрелищем... потому что оно было неправильным. Нельзя ощущать такую ярость, нельзя копить эту злобу, как нельзя гореть гневом, когда сказал, что простил. Но он не мог простить, не мог найти соглашение меж сердце, душой и головой: каждое из сих составляющих вело не к друг другу, а в другую, обратную сторону, и хотелось не выбрать один из трех путей, а сбежать от этого выбора, окончательно и бесповоротного.
Лютик покосился на Ильвин; та сопела, прижимаясь к нему, грея его; казалась милой, хрупкой и беззащитной. Он сглотнул, положив раскрытую ладонь на ее плечо, провел по коже, спустился пальцами к шее... Как легко можно было сдавить пальцы. А еще легче - сжать ее тонкую шею в локте. Он видел такое, он слышал о таком. Но смог бы сделать, зная, что она проснется, что будет сражаться за свою жизнь, что будет смотреть ему в глаза с немым вопросом?
Рука резко остановилась, помедлила и легла на живот. Он вновь уставился в потолок незрящим взором.
А ведь можно воспользоваться подушкой. Сесть на нее, будто на лошадь, закрыть лицо подушкой и держать, давить, пока она не прекратит бороться. Ему должно хватит сил. Ему должно хватит духу.
Ему не хватит смелости пойти на подобное безумие - отнять чью-то жизнь.
Сглотнув, закрыв глаза, он опустил ладонь на свое лицо, сцепив зубы. Бороться с самим собой было сложно, как сложно было в один миг отринуть прошлое. А надо бы. В прошлом не было ничего хорошего, не осталось, выскреблось оно все и рухнуло в яму, из которой он пытался вылезть, но все никак не получалось. Впрочем, он врал сам себе: было в прошлом кое-что хорошее. Даже не "кое-что", а кто. Прикрыв глаза, он вспоминал ее искристый смех, ее звонкий голос, ее насмешливый взгляд, когда она говорила "кузен", и как хорохорилась, считая себя мудрее него. Ему не хватало ее ласковых рук, ее резких слов, не хватало ободрение, которое приходило с ее взглядом, с ее прикосновениями... Но обременять себя таким - разбитым, старым, ломающимся чаще, чем подошва сапог - он не желал. Возможно, она где-то там, в светлом будущем, заготовленном для нее. Возможно, она где-то там, с тем, кто ее истинно любит, кто не обидит и не позволит себе терзать сердце страхом.
А его удел - лежать здесь, в обнимку с той, что когда-то причинила ему много как физической, так и душевной боли. Расплата ли это за то, как он поступил с Цираночкой? Лютик сглотнул нервный смешок, закинув руку за голову. Путь имел скверное чувство юмора, Предназначение - и того хуже.
Еще одна смерть ничего не решит.
И потому, закрыв глаза, он думал не о прощении, а о том, что ласково утешало его душу, что баюкало почище близости - образ, который начинал размываться в омуте черных воспоминаний, но все еще горел, подобно солнцу, над выжженными полями потерь, сомнений и сожалений.
Кошмаров, на удивление, не снилось.
Спину похолодило порывом сквозняка, и он приоткрыл глаза, сонно уставился на подрагивающие ресницы, на черные линии бровей, на чуть курносый кончиком нос, на изящный изгиб губ. Воспоминания вчерашней физической близости приятными волнами  накатывали на него, и Лютик даже не разобрал, когда желание забередило мысли в совершенно не том направлении. Потянувшись, коротко и практически без нежности, скорее, по привычке поцеловал в губы эльфку, но так, чтобы она не проснулась. Выпутался из теплых объятий, накрыл ее прохудившимся одеялом, заправился да приоделся, и даже разжег камин оставшимися дровами. Их словно бы стало больше... или ему показалось? Когда пламя принялось довольно потрескивать на сухом дереве, бард поправил манжеты и вышел в коридор при полном параде. И не скажешь, что одежда его была измята при интимных обстоятельствах.
В таверне людей не прибавилось: было также пусто, как и вчера. Стук подошвы по чистому полу раздавался почти гулом, и потому на звук выглянул из подсобки трактирщик - тот самый, что вчера настороженно оглядывался на говорливцев по-эльфски. Казалось, что с того времени прошла целая вечность, и немного больше.
- Чем могу помочь, милсдарь?.. - спросил трактирщик, и Лютик располагающе улыбнулся.
- Мне бы бадью воды. Можно и не в комнату, там моя спутница сны досматривает - я тут видел у вас баньку...
- Простите? - прервал трактирщик, хмурясь. - Вы что-то путаете - вы у нас не останавливались.
Лютик недоуменно улыбнулся.
- Как же, друг мой, вчера в ночи дело было. Вот и шубейка моя висит.
Шубейка и правда висела. Трактирщик нахмурился пуще прежнего.
- И оплотили комнату?..
- А как же без этого, - теперь пришел черед Лютика хмуриться. - Великодушный хозяин, не понимаю я ваших вопросов что-то. Неужто мало вам тех денег, что уже уплочены? Так я могу и концерт вам устроить, дабы посетителей привлечь, коль желаете. Но я ныне сильно утомлен, и хотелось бы помыться.
Трактирщик покивал, натянул на лицо улыбку.
- Будет, все будет, милсдарь! Видать, запамятовал вас. Конечно-конечно, через час все будет. Не желаете ли чем горло промочить?
- Бутыль вина сойдет, - кивнул бард: у него во рту было сухо, и, похоже, у Ильвин будет схожая ситуация.
Вернулся в комнату неслышно, прикрыл за собою дверь, поставил на стол бутыль и кружки. Лютня возмущенно лежала на стуле, и Лютик, подхватив ее, погладив пальцами гриф да деку, уложил ее на пол, поближе к камину. Сам подошел к кровати, сел рядом, коснулся пальцами щеки девы.
- Солнце давно взошло, звезда моя, - улыбнулся он, мурлыкающим полушепотом дозываясь. - Пробуждайся.

+1

32

Когда вернулся бард, Ильвин уже не спала — дремала, потревоженная исчезновением тепла, чужими шагами и вновь разошедшимся треском дров в очаге. Не вздрогнув, открыла глаза, ловя чужой взгляд — пришлось для этого немного повернуть голову, — и осторожно улыбнулась в ответ.
— Звездам, кажется, положено сиять, — на мгновение прикрыла глаза, поддаваясь короткой ласке, и с сожалением вздохнула: заспалась. — А это скорее к тебе, taedh.
Покидать теплую, довольно уютную постель не хотелось совершенно, но Лютик был прав — солнце давно взошло. А раньше вставала если не засветло, то с первыми лучами — как всякий, кто путешествовал без четкой цели, в дороге предпочитала проводить дни, а не ночи. Впрочем, верно, так поступали многие.
Так сразу вставать не хотела, но пришлось — только прежде коротко сжала ладонь барда, погладив пальцы, без слов извиняясь за грубость, если он вдруг сумел смотреть ее в ее словах.
Пол холодил босые ноги, когда села, зябко поежилась; воздух в комнате успел остыть, не прогрелся — ночью никто из них не вставал, чтобы подкинуть дров в тлеющий очаг, и согревали объятия и тонкое шерстяное одеяло. Этого оказалось достаточно, чтобы спать крепко и долго.
А спалось и в самом деле спокойно. Без кошмаров, без неясных, мутных снов, изматывающих больше, чем отсутствие сна, — спокойно. Как не спалось уже давно и, верно, едва ли будет впредь.
Снов не было вовсе — или она их не запомнила, — и то было только к лучшему.
Ибо то, как она расслабилась, потеряла внимательность и бдительность близ чужака, человека, которого и видела-то второй раз в своей жизни… В иной раз этой самой жизнью за такое можно было и поплатиться.
Разумеется, люди не являли собою воплощения зла — поголовно, во всяком случае, — но и кидаться на шею первому встречному, пусть он и говорил, что простил, не стоило. И боги с тем, что кинулась на шею — и не только на шею, это было весьма и весьма приятно, и даже больше, чем просто приятно, — но спать так спокойно и крепко?..
Кинжал лежал где-то в сумке, она сняла его еще вчера, чтобы почем зря не нервировать трактирщика, а должен был — в руке. Или хотя бы под подушкой. Так было безопасно. Правильно.
— Как… как спалось? — голос немного охрип после сна, во рту было сухо, и Ильвин поморщилась, сглотнув. Теперь причин вырваться из плена сонной неги, коя постепенно отступала, стало на одну больше: пить хотелось ужасно, а на столе стараниями Лютика обосновалась бутыль и две кружки. Вино? Ильвин предпочла бы воду, но привередничать она, кажется, отучилась давно.
Рубашка выглядела не слишком прилично — ткань, пролежавшая скомканной всю ночь, смялась, но вскоре должна была разгладиться. В крайнем случае, всегда можно было намочить ее и повесить сохнуть у огня… Такие мысли отвлекали; ситуация не была неловкой или смущающей — Ильвин не чувствовала себя стесненно в присутствии барда, не испытывала стыда за прошедшую ночь (скорее наоборот — несколько долгих мгновений, разглядывая шаткий стол, предавалась весьма приятным воспоминаниям), просто… Ильвин чувствовала себя странно. Так бывает, когда, кажется, достигаешь цели, доходишь до конца пути и обнаруживаешь, что это не конец. Что дорога продолжается и ветвится — и выбрать надо, а куда свернешь?
Иными словами, была некоторая растерянность, а что с ней делать, Ильвин не знала.
Разлив вино по кружкам, передала одну из них барду; прислонилась к столу, сделав глоток, откашлялась. Пальцем провела по краю глиняной кружки — шершавый, неприятный, — трактир был дешевым, посудой здесь явно никто не заморачивался, делали на пару раз: коль побьют, не жалко, новую сделать недолго.
Мысли отвлекали, чувствовала себя Ильвин по-прежнему странно, и хотелось бы вернуться в постель, под руку барда, где тепло было и даже почти уютно, но что-то не давало.
— Я впервые… спала. За долгое время.

+1

33

- Недурственно, - уклончиво держал ответ Лютик, позволив солнечной улыбке раствориться на губах. А спалось ему и впрямь неплохо, можно сказать, умиротворенно, а, главное, без ужасающих кошмаров, от которых тряслись руки. И ведь нынче он ни разу не вспомнил о дрожащих пальцах. Бард покосился на них. Пальцы и не думали предавать.
Сидя на кровати и распивая вино, он без лишней застенчивости разглядывал эльфку, обряженную в одну рубашку. Ткань кокетливо прикрывала точеную фигурку, скрадывая самые сладкие изгибы, оставляя простор для фантазий, часть коих всегда были исполнены и утолены. Он размышлял, когда сумел перебороть в себе обиду, когда сумел подавить гнев: распластав ее на неустойчивом столе, одаривая жаром страсти, или тогда, когда лежала рука на тонкой шее? Кажется, ответом было все разом... и, меж тем, ничего из того. Но вместо раздумий о возможности избавиться от бывшей истязательницы, Лютик почему-то думал совершенно о других плоскостях. И одежды в них было крайне мало.
А ведь по его невозмутимому лицу и не сказать, какие мыслишки блуждали на самом деле.
- Странное ощущение, не правда ли? – улыбнулся он, отняв кружку от губ. – По правде говоря, я спокойно не спал уже... почти полгода. А вы меня пригрели своим очаровательным сопением, и я словно забылся.
И ведь говорил он так легко, что искренность чувствовалась как в словах, так и в подергивании уголков губ, в прямом и открытом взгляде на девушку. Словно ощутив, что ворота своей души вот-вот распахнет в полной мере, удержался от такой необдуманной вещи. Перед ним, как бы не хотелось и не думалось, все еще была незнакомка, шагнувшая в его жизнь вовсе не по его приглашению, вовсе не с доброй нотки флирта, а со злостной фальши насилия. Она могла говорить, что оставила прошлое, что позабылась в кошмарах, но сердце уже отравлено ядом, и прошлое нельзя отпустить так легко, как может показаться на словах.
- Хозяин был так мил, что нагреет нам воды помыться, - опрокинув в себя остаток вина, поднялся и приблизился к девушке, в одном медленном, словно танцующем движении оставляя кружку на столе и прикасаясь к ее щеке. Взгляд скользил по губам, а голос надбавил чарующей хрипотцы.
- Мне кажется, надо закрепить эффект, - прошептал он, задорно усмехаясь. – Мы могли напугать кошмары, но вдруг они осмелеют и вернутся?

+1

34

— Правда, — тихо вздохнула, соглашаясь, и коротко усмехнулась; темные глаза весело сверкнули, когда глянула на барда. — Про очаровательное сопение мне еще не говорили.
Думалось, против веселого взгляда, о мрачном, говорить о чем вроде бы не хотелось, и не время было, и не место, но… Но с другом удерживалась, словно за язык кто-то тянул. Совсем не смогла — ведь спросила же, — но продолжать тему не следовало. Наверное. Не сейчас.
Не стоило говорить, что она не спала спокойно и того дольше — и без того едва ль не все, что на душе было, излила да вывалила, не спросив, а надо ли ему, не подумав, а не откликнется ли ей несчастьем большим, чем горсть камней на сердце.
Пока не знала, не ведала, узнавать же и не хотела вовсе. Хорошо сейчас было, покойно, если забыть, что их вместе свело, что связало прочнее, чем десяток цепей, чародеями сплетенных.
Вино было неплохим; Ильвин, правда, в нем особо не понимала, знала лишь, что любит послаще, что сильнее и быстрее в голову бьет, и либо легко становится, либо сон морит и тоска отступает тогда, забываешься сном, но выбирать обычно не приходилось. Кружка была простой, шершавый край неприятно, пусть и чуть ощутимо царапал кожу, и от этого едва-едва заметные мурашки по рукам и шее шли.
Прошлое, живущее нынче в отступивших на время дурных снах, сновало на самой границе, то и дело отступая в туман памяти.
Разглядывала в ответ же, ничуть не стесняясь — ни пока сидел, крутя в руках кружку, ни когда подошел ближе. Легко, чуть ли не пританцовывая, и это вызывало улыбку. Что бы там кто ни говорил, вовсе не все люди были уродами и злыднями и проклятыми. Лютик, как минимум, был красив — даже на вкус эльфки. Впрочем, придирчивой она никогда особо и не была.
— Думаешь, осмелятся? — лукаво улыбнулась, глянув из-под ресниц; непривычно себя чувствовала, сидя в одной лишь рубашке, тогда как мужчина был одет, но не неприятно. Пожалуй, наоборот даже. Стесняться было нечего, а если б и было — то поздновато больно, и в ответ скользнула пальцами по его плечу, шее, накрыла ладонью затылок, привлекая к себе ближе. Вчерашнее повторялось, пускай и не в деталях, это немного веселило, и оттого в глазах плясали смешливые искорки. — Впрочем, мало ли, всякое бывает. Закрепим. Обязательно, — Ильвин шепнула в ответ, ногтями едва ощутимо провела по шее, под ухом — здесь место было чувствительным почти у всех, верно. И коротко, нежно поцеловала, прикрыв глаза на мгновение. — Но сейчас ведь того гляди — постучится наш любезный хозяин.

+1

35

Где-то там, на горизонте, словно приближающаяся буря, должна ведь, обязана клокотать злость и обида, но не было ни одной, ни другой, ни даже чего-то третьего. Трудно ненавидеть живое, теплое, льнущее существо, обладающее столь удивительной грацией, чуткими пальцами и острыми ушками... Лютик вздохнул, улыбаясь. Творческая натура сыграла с ним злую шутку: он вновь влюбился, как мальчишка, и вновь увлекся, как мартовский кот за пушистой кошечкой. И, что было интереснее всего, бард не был против оного развития событий, как не был против украдкой разглядывать мягкие изгибы столь приятственного тела, слушать этот журчащий голосок и внимать словам, не окрашивая их в траурные цвета. Посему, слив губы в малом, но все же горячечном акте краткой, словно бы сворованной нежности, он приобнял эльфку, сладко растянул губы в усмешке. Повел шеей там, где она царапнула, подавив желание проверить - не до крови ведь? Озорница какая.
- Лишь бы не накаркала...
Но чу, по коридору раздались бряцающие тяжелые шаги. Лютик почти напрягся, как в дверь постучали.
- Милсдарь! - громогласно возвестил трактирщик. - Готова бадья-то. В бане стоит, прям за камином найдете дверцу. Усе там готово.
- Благодарю, милейший! - расстаться с Ильвин в своих объятиях, все еще манящей сонным жаром, было ереси подобно, посему звонкий голос менестреля не спешил к двери. Трактирщик, постояв, видимо, ожидая благодарности в форме более материальной, вздохнул, что-то там процедил себе под нос и был таков.
Лютик, воспользовавшись заминкою, ухватил с губ цветочных поцелуй, но не короткий, а насыщенный, ободряющий и даже возбуждающий на всякие, скажем так, свершения непотребного характеру.
- Пойду, воду опробую, ежель ты не против, - улыбнулся, едва расстались губы. - Не забудь запереть комнату, а то, чует сердце мое - тут народ ушлый, быстро приберет все, что косо лежит, к хозяйству.
Огладив плечико, менестрель скользнул к двери, подмигнув напоследок и вышел, оставив девушку наедине с одеждой, вином и мыслями.

По коридору шел, намурлыкивая какую-то весьма приставучую детскую песенку, в которой было важно умение не цепляться языком за зубы. Спустился по лестнице, прошел мимо окна и остановился, ибо краем глаза увидал нечто странное. А именно - одинокую девочку в длинном светлом платье, бордовом платке и с дощечкой, на которой нечто было разложено. Девочка жалобно обращалась к прохожим, протягивая дощечку, но те ее не замечали. Бард постоял немного, глядя на эту дикость, а после и вовсе, как ошпаренный, бросился к шубейке, ухватил чьи-то сапожищи и, не услышав окрик трактирщика, скокнул на выход.
Увидел Лютик, что девочка вовсе без обуви на улице.
- Что же ты, - запыхавшись, подбежал к девочке, плюхнул в снег сапоги, - совсем обезумела, маленькая? Ты ноги обморозить решила?
Девочка вздрогнула, вся вытянулась, обернула бледное лицо к менестрелю. На сапоги внимания не обратила, зато смотрела на него, не мигая.
- Испугал? - Лютик, отдышавшись, улыбнулся. - Не бойся, не держу дурного в мыслях...
- Знаю, - вдруг прошелестела девочка, и от ее голоса как-то изморозью по душе пробрало. Менестрель вздрогнул.
- И хорошо, что знаешь, - осторожно произнес он, указав ладонью на сапоги. - Но замерзнешь ведь, надень.
Девочка, не мигая и взгляд не отводя, взяла с дощечки коробок, протянула.
- Когда тьма в душу заползет, - морозным сквозняком звучали ее слова, - запали лучину алую.
Лютик коробок взял, неуверенно на него посмотрел.
- И что же это значит?..
Но когда глаза поднял, девочки уже не было, а проходящие мимо смотрели на него, как на умалишенного. Отож: мужичок в шубейке накинутой наспех да с сапогами, в которых можно с головой спрятаться. А за спиной из двери таверны трактирщик свисает и горло дерет, костеря на чем свет стоит.
- ... ворье поганое!
Поэт огляделся, ища девочку, но та растворилась. Нахмурившись, поглядел на коробок и сунул его в карман.
- Да будет вам! - взмахнув сапожищами так, что чуть по шапочке себе не залюлячил, ответствовал Лютик. - Вертаю назад, успокойтесь!

После короткого, но жаркого разговора с трактирщиком, вследствие коего пришлось расстаться с парой монет, Лютик в не самом лучшем расположении вошел в предбанник. Ильвин, должно быть, уже нежилась в горячей воде, и потому бард шустренько с себя одежду-то снял. Умел он это дело, и коли б в королевствах завели какое соревнование, то он стал бы непобедимым победителем, и никак иначе.
- Уф, ну и жарко тут у вас, мамзель, - с натянутой, наигранной усмешкой заявил, входя в запаренную комнату с огромной круглой ванною. Из одежды на нем было только полотнище, да и то висело на руке. - Разрешите присоединиться, али плату взимать станете?

+1

36

Мыслей было много и — вот уж забавно — их будто бы почти и не было. Может, и стоило уделить терзаниям совестью или иным развлечениям хотя бы немного времени, но не хотелось. Не хотела — и все тут. Слишком хорошо было сидеть вот так, прижавшись к мужчине, вдыхая еще ощутимый запах пота и сена, которым набили матрац, и сочетание Ильвин нравилось. Нравилось, от всего этого веяло странным, будто бы позабытым покоем, и становилось… тихо. Как ночью, когда после близости, самой тесной, какая может быть между мужчиной и женщиной.
Появление трактирщика, пусть и за дверью, нарушило эти долгожданные, недоверчивые минуты тишины.
— Иди, первопроходец, — она тихо хмыкнула, отершись щекой о его ладонь, прикрыла глаза на мгновение; улыбнулась. — Я посмотрю на умника, решившегося ограбить эльфку с луком.
Хозяин, как и все остальные, должен был понимать — если у эльфки есть лук, то она и без него кожу живьем сдерет. Это, разумеется, было совершенно глупым предубеждением, но иногда играло на руку. Так, кажется, говорили люди.
Она обещала, что вреда не причинит. Но обещание — штука такая, его можно и нарушить.

Одежду разбросали по всей комнате — удивительно, если вспомнить, что сразу от дверей они попали к столу, а там — в постель. И когда только успели… Рубашка успела даже немного разгладиться, пока они с менестрелем миловались, но все остальное выглядело плачевно. В сумке нашлась сменная одежда, но влезать в нее так сразу не стала — лучше потом, после горячей воды, когда хоть на эльфа станет похожа.
Перебирала волосы, заплетая в косу, чтобы потом не спутались пуще прежнего, кривилась, глядя в потускневшее зеркальце, к стене присобаченное, на синяки да прочие следы любви человековской на шее да плечах, но то и дело вскидывала голову и жмурилась почти довольно. Выглядела она не в пример лучше, чем вчера, невзирая на наливающиеся цветом «памятки».
Ильвин все же была женщиной, пусть и эльфской, пусть и из скоя’таэлей, и осознание, что в чужих глазах она выглядела привлекательно, пусть это и были глаза дхойне, делали жизнь чуточку приятнее.
Поэтому не могла бы сказать, почему несколько из этих минут наедине с собой провела, сидя на полу у стены и спрятав лицо в руках. Тошно было до жути, до выворачивания наизнанку, но почему да с чего бы — не знала.
Прошедшая ночь многое расставила по своим местам. И почему-то от самой себя плохо было.

Откуда здесь, в этой захудалой деревушке, взялась даже не бадья, а такая поистине шикарная ванна, Ильвин не знала и предположить не бралась. Ей хватало и того, что ванна просто была, в ней нашлась горячая, исходящая паром и травяным запахом вода. Отрез чистого полотнища лежал на лавчонке, притулившейся меж ванной и стеной, а пряди черные по воде вихрились и завитками разворачивались, словно чернила выплеснули.
Ильвин воду любила. Горячую ли, холодную — неважно; после всякой воды было ощущение чистоты, а оно… оно последнее время наступало редко, пусть даже и были руки выскоблены добела.
Лютика здесь не нашлось — странно, ведь по всему выходило, что ушел он раньше и давно должен был воды испробовать. Заблудился? Вряд ли. Может, где с трактирщиком языками сцепились али еще что… Не маленький мальчик, чай, уж не потерялся.
Повеяло в воздухе холодом, словно ножом прорезало поднимавшийся к потолку пар, и Ильвин вздрогнула, вынырнув, повела плечами и тряхнула головой.
— Как же без платы-то, — протянула, облокотившись о край, разглядывая мужчину без всякого стеснения, но с явным удовольствием, склонила голову к плечу. — Помнешь спину — и квиты, — лукаво улыбнувшись, приподнялась, подавшись вперед, поймала его за руку и потянула ближе. — Только прежде улыбаться так, словно тебя на кол усадили, перестань. И достаточно будет.

+1

37

- Да я... - начал было Лютик объясняться, пытаясь все в некую задорную шутку перевести, но как-то не вышло. Наверняка все дело было в той девочке, которая выглядела призраком, и словно бы призраком оказалась. В путешествиях со своим личным ведьмаком и, по совместительству, лучшим другом бард навидался всякого, но с подобною морокой сталкивался впервые. Неужто в этой деревушке на тракте все ж есть свои скелеты по шкафам? Ежели так, то надо не задерживаться.
Придя к сей мысли, менестрель выбросил из сердца тревогу, а из головы - девочку со спичками. Блаженная нега горячей воды и не менее горячей девы, что с урчащей улыбкой располагала к мыслям куда более текучим да плавным, нежели всякие местечковые странности, увлекала его, и он поддался, не видя причин к сопротивлению. И потому Лютик расслабился, отпуская сумрачные мысли, влез в здоровенную бадью, влекомый ручонкой эльфки, окунулся по плечи и мигом обвил руки за ее спиною, услащая губы поцелуем. И не сказать, что руки он держал в строгости: расшалились они, изучая то, что уже изучили, изобретая новую карту всех изведанных территорий, словно бы ставя галочки там, где желал появиться еще не раз.
- Размять спинку? - промурлыкал, когда пар по спине потер каплями, и воздуху в теле стало катастрофически не хватать. - Это я умею. Стоит ли говорить, что у бардов весьма чуткие пальцы?
А еще затейливые, и пусть вчера он это слегка продемонстрировал, все же полноценной премьеры дать не удосужился. Зато оваций огреб по самое не балуйся, и желал сие повторить, но несколько иначе. Не в других ролях, так расстановках.
- Уложи ладони на край деревянный, зарюшка пестроокая, - проговорил с легкой рябью хрипотцы, на самое ушко острое. - И не оборачивайся, чтобы не чудилось. У каждого барда есть свои сюрпризы.
Поначалу он и впрямь уложил руки на ее спину, разглаживая мокрую испарину, легонько прищипывая пальцами, разгоняя кровь по всем уголкам да местечкам. Чуткие музыкальные пальцы вдоволь размяли плечи эльфки прежде, чем одна рука совершенно хитро, пользуясь неожиданностью, скользнула вниз, ниже живота, к вратам в заповедные леса, куда стремится любой мужчина. Другая рука не осталась безучастной: проведя линию под грудью, одну прихватил и прижал легонько, перебрал подушечками пальцев по вздыбленному соску. И пока пальцы наигрывали сладкую мелодию на сим гибком инструменте, губы Лютика изучали кроткими, частным поцелуями шею Ильвин.

+1

38

Словоблудие явно было сильной стороной менестреля; впрочем, подобно блуду более традиционному, оно доставляло определенное удовольствие.
Выражение «женщины любят ушами» приобретало новое звучание, а невеселое, несколько натянутое выражение лица Лютика понемногу забылось. Сейчас думать об этом не хотелось.
Смешно, но думать сейчас много о чем не хотелось совершенно, и Ильвин не думала.
Дерево под руками прогрелось и, гладко отполированное, немного скользило — ровно столько, сколько понадобилось, чтобы чуть-чуть разъезжались коленки, и это, разумеется, никак не было связано ни с весьма умелым массажем, ни с… Ох… другими действиями барда.
Тоже очень, очень, очень умелыми.
Родители воспитали её послушной девочкой. Она всегда — почти всегда — слушалась сначала старших, потом — командиров, но, по правде говоря, это был первый раз, когда послушание было приятным настолько. Настолько, что крепче стискивала побелевшими у самых костяшек пальцами бортик ванны, сильнее прогибала спину, напрашиваясь на ласки смелее и откровеннее… И не могла определиться, чего здесь и сейчас желалось больше, сильнее: прогнуться ль больше, подставляясь под чуткие руки и губы, иль изогнуться, подавшись назад, вжаться в мужчину крепче да теснее, чтоб ни пространства, ни даже глоточка воздуха меж них не осталось?
Ильвин всхлипнула прерывисто, дрогнув; неловкой сейчас рукой скользнула по бедру барда, не больно, но ощутимо цепляя ногтями. Остались ли следы со вчера? — мелькнуло в голове, когда, все же прогибаясь чуть сильнее, чем прежде, подставляя беззащитную совсем сейчас шею под поцелуи, закусила губу, дыша неровно, хрипло.
Лютик, несомненно, знал толк. Если в самом начале, нежась под сильной, но осторожной лаской хотелось едва ль не мурлыкать, растекшись сплошным наслаждением, тихим, спокойным, то теперь… Ильв всхлипнула снова, не сдержавшись, тихонько застонала, почти сразу же прикусив ребро ладони. И почти сразу же отпустила, сжала свободной ладонью руку Лютика, ласкающую грудь, вжимаясь в нее жарко, требоательно, если это только было возможно. И простонала вновь — как-то тонко, словно… испуганно?
По правде говоря, там, с другими из ее отряда, все было проще.
— Лютик!.. — прерывисто, почти жалобно, и все же обернулась, бросая взгляд столь же требовательный и нетерпеливый, сколь беззащитный и немного растерянный. — Еще. Прошу…

+1

39

Вопреки умениям и опыту в сей интимной да порочной практике, дышал Лютик не в пример тяжело, все ж в сумбур дыхание свое не сбивая, но зная, что ныне активнее да чутче гибкого и нежного тело в его объятиях должны быть его руки. Подобно игре на лютне, он оглаживал струны, проникновенно цепляясь пальцами, толкаясь, желая, чтобы мелодия стонов расцветала, как пышные да яркие сады королевские по весне. Подобно звучащей соловьем флейте, вкладывал в гармоничные и волнительные ласки свои оттенок томительной неги, ожидающей и там, на вершине, и пока еще мучительное напряжение расходится волнами. И всякое чувственное прикосновение сопровождалось настойчивой и почти требовательной судорогой, вихрясь, закручиваясь спиралью, доводя до изнеможения... или просьб, звучащих, будто бальзам на душу.
- Как много голода в твоих словах, - с искрящейся от внутреннего страстного огня прошептал, водя губами по острому ушку, сжимая в руках плавящуюся, будто воск, девушку. - И не могу не утолить сей голод я, ведь в той же мере он и у меня.
Кажется, нашлась новая муза, кажется, в нем проснулось, разбудилось спящее многие месяцы нечто, необходимое даже для простейших рифм. И пока рука его, самозабвенно томящая плоть, освобождалась из оков, чтобы уступить место иному солисту для сей оперы, Лютик нашептывал в запале, в будоражащим разум желании слова, рассказывающие о ветрах, снующих в ветвях деревьях, о полях, полных сочных пшеничных колосков, о голубом и чистом небе, висящем полным домом над мирными и беззаботными землями. И все это складывалось в напевную балладу, призванной в сей красный от похоти да разделенного на двоих возбуждения час лишь для одного - взметнуться в птичью ввысь, небес коснуться, и выше, узреть черное небо, усеянное звездами, и замереть там, выше всего мира, и остаться на мгновения, что утекут сквозь пальцы, но будут тешить еще долгое время.
Дрожа, как лист, она была столь обманчива хрупка, столь ласкова и нетерпелива, просила большего, и потому он сжал грудь ее, когда большее заполнило ее лоно, вынуждая прогибаться, отдаваться и погружаться в единый ритм, что отбивают ныне не его пальцы, а их сердца. Возводя плотское до высот верхушек деревянных, менестрель знал большее: он верил, что любит, и дарил ныне любовь безраздельно, щедро и полно. Выдохнул ее имя, промурлыкал о том, как она прекрасна, и вновь распустил руки, вновь оказался вокруг и всюду, и стало его также много, как и прежде, но чувственной пеленой застилало глаза, мысли, и все становилось столь узким, как вздрагивающая эльфка под руками наглого барда.

+1

40

Почти не слышала, не вслушивалась, откликалась не столько на слова, сколько на интонации. Не пыталась понять, что говорит бард, ведь его руки, его действия говорили за него куда отчетливее и яснее. Прогнувшись, податься ближе, вжаться теснее; тихо всхлипнув, сжать ласкающую ладонь бедрами.
Это был язык, что древнее Hen Linge, что старше всех других языков вместе взятых. Древнее, чем музыка; язык, родившийся с первым криком первого ребенка — и не нуждающийся в словах.
И забывалось, неважным становилось, кто они, где они и с кем. И прошлое оставалось прошлому, а будущная даль казалась прозрачной и чистой, словно омытой водой. И тихий плеск воды, когда вжимался горячо и сильно, когда подавался ближе, заставляя кусать губы и, не сдержавшись, стонать, без слов прося о большем.
Он был везде и всюду, и вздохнуть не могла без того, чтобы не ощутить ласкающие руки.
Шептала заполошно и горячечно его имя, стискивала пальцами гладкий бортик, и пальцы скользили, не держась, и сама она едва держалась.
Лучше было бы только, если б обнял, если б лицом к лицу и приникнуть к устам, срывать украдкой, словно воруя, поцелуи и требовать большего. Большего — всего, что только может дать, что взять сумеет.
И небо безбрежное, казалось, раскидывалось над головой и перед ними, и цветные всполохи плясали, коли жмурилась, и видеть не видела ничего, но чувствовала все.
Словно струна натянутая, истосковавшаяся по нежности и любви — пусть и краткой, сиюминутной, той, что не продлится дольше часа.
— Ноги не держат, — простонала протяжно, изгибаясь в умелых руках, грудью вжимаясь в деревянный бортик — и впрямь не держали почти, а опора — опора ли то разве? И коленки разъезжались по-прежнему, и краснела оттого пуще прежнего.
Голос сорвался, и шепот горячечный лишь остался, и сама бы потом не вспомнила, о чем говорила, сбиваясь со Старшей речи на общую, и вновь возвращаясь — и слова мешались, и шептала обо всем заполошно, сбито, с отчаянной искренностью — о руках, что держат так крепко, о небе, и нет, вовсе не мирным домом раскинулось оно, а звездами исходит и дрожит, словно на севере, где зеленым да синью сияет, о таком только в сказках слышала, но вот ведь, вот оно, разве может другое быть?..

+1

41

Сплетались плотью, словно летящей строфой сквозь времена, что сердца единяет, разбивались друг о друга, будто бушующее море пенными белыми брызгами об острые скальные зубья берегов, метались в горячке, как лихорадочные больные, и места становилось мало, и себя становилось мало, и всего происходящего - также. Сбивчивое дыхание нисколько не умалило ритмики да такта, однако же мольбы об неудобстве все ж были услышаны. Осев в воду, на колени, будто внезапно вздумав делать какое экстравагантное - что может быть еще экстравагантей творимого ими, поэту в голову прийти могло, однако же дичью в сей момент казалось - предложение, потянул за собою, оплетая талию руками, направляя и поигрывая пальцами на чутком сплетении самого чувственного ныне места. Уткнулся носом в ее влажное плечо и дышал так глубоко, так жарко, что казалось, еще немного, и спалит дотла. Иль оставит о себе напоминанье, но их и так хватало вдоволь - как оказалось, оба были темпераменты да требовательны.
Плескалась вода, выливаясь за борта бадьи, тянуло холодком; менестрель хорошо поставленным голосом восторгался обществом тонкой да звонкой эльфки, ни в коем разе не ставя под сомнение то, какой суровой она может быть. Но нынче, подхватывая ее стан руками, жаркими пальцами лаская грудь, и все сменялось в круговороте, словно везде требовалось успеть, до всего дотянуться... Ибо каждая женщина подобна новому миру - глубокому, необъятному, волнующему, трогающему сердце и душу, оставляющему там, внутри, нечто теплое, словно солнечный луч иль пушистый комочек какого щеночка. Подобно звездному небу, Ильвин расчерчивала пусть не словом, так этими плотскими утехами карту, по коей изучать ее становилось проще, ведь видел Лютик, как вздрагивает она, как головушкой ведет, как изгибается луком, и как летит, летит стрелою, спущенною ввысь.
А вода лилась, лилась, лилась...
Едва Лютик ухватился за край бадьи, чтоб не захлебнуться под накрывшими да нахлынувшими чувствами, как дверь резко раскрылась и на пороге нарисовался новый, но совершенно лишний персонаж. Лицо сего персонажа вытянулось от ярого удивления, а зажатый в руке топор как-то неуверенно опустился. Бард, меж делом, вдоволь утолившись да излившись, лениво повернул голову, и не сказать, что был крайне рад некоему лицу с топором.
- А-а-а, - многозначительно выдал юноша, закинув руку и почесав затылок. - Так вы тут ента...
- Именно, милейший, - удовлетворенной звонкостью отозвался менестрель, поддерживая ослабшую немного деву. - И вас мы тут вовсе не ждали. Нет, если вам мало приключений в вашей сельской глуши, то мы завсегда рады разделить наши утехи на...
Глаза юнца округлились, взгляд заметался.
- Ой не! - замахал он рукой. - Не-не, сударь, вы не эта, я не то! Удумал, что вбивают, вот и... Не, я не такой!
Дверь закрылась только со второго раза: пальцы юноши оцарапали дерево, но не нашли кольцо. Лютик подумал, что в такие годы не испугался бы, а сам напросился б третьим, но его воспитанием, вернее, отсутствием оным все и объяснялось.
- Какие ханжи скучные пошли, - промурлыкал он куда-то за ушко острое, осторожно да бережно Ильвин выпуская из объятий своих, - и все молодеют. Безрассудную молодость нынче не встретишь, а уж безрассудную зрелость - и того пуще.
На языке вертелись всевозможные сладкие да приятные слова, что должны были сдобрить в полной мере истому, накрывшую обоих, и можно было бы привалиться к краю бадьи да понежиться тишиной и спокойствием, но не тут-то было: вновь раздались шаги, но на этот раз дверь не отворили, а постучали.
- Милсдарь! - басовито хрипел трактирщик, и менестрель негодующе вздохнул, закатив глаза, с немым вопросом "что на этот раз". - Милсдарь, вы там усе? Там эта, конюшня горит, закругляйтеся, а то с нею сгорите!
Лютик икнул, и всю безбрежную негу с него, как ветром сдуло. Впрочем, нет, не совсем, но общая расслабленность позитивно влияла на мысли, кои вот-вот хотели сорваться в паническую трусость. И не сорвались.
- Вот же... - выругался бард как самый настоящий краснолюд. - Благодарю, дражайший, выбегаем! Синичка моя, - уже обратился курлыкающим, но все одно дрожащим голосом, к Ильвин, - надо бы нам ходу давать: местные могут огонь не остановить вовремя.

+1

42

— Правильно удумал, милый, — Ильвин смешливо хмыкнула, облокотившись о край бадьи, облизнула покрасневшие и припухшие от далеко не нежных поцелуев губы, и склонила голову к плечу. — Именно что вбивают.
Мальчишка был забавным, пускай и явился крайне не вовремя, когда больше всего мечталось нежиться в объятиях, прильнув тесно, пока по телу разливается приятная, томная даже усталость, а коленки немного ноют и наверняка покраснели…
Проводив взглядом жарко вспыхнувшего гостя, хмыкнула снова и вновь прижалась — на этот раз именно так, как хотелось, крепко, тесно, чтобы и воздуха меж них не осталось; коротко, но крепко поцеловала, прежде чем все же отстраниться, с сожалением вздохнув.
Как бы там ни было, если на их… речи начали местные сбегаться, значит — закругляться пора. А то еще кого, гляди, самого хозяина занесет — коль тут снова её вбивать будут.
Процесс вбивания Ильвин, несомненно, понравился. Не меньше, чем то, что было прошедшей ночью. Наверное, ей по-прежнему надо было чувствовать себя неправильно или странно, но… но отчего-то происходящее казалось вполне разумным. Понятным. Ясным.
И по-прежнему не хотела, даже немного боялась думать обо всем этом иначе.
— И в самом деле, скука жуткая. Или, может статься, что предложенное не воодушевило? — повела плечом, весело щурясь, и откинула волосы за спину, чуть поежилась, когда пряди хлестко ударили по плечам и спине. — Тогда ханжа не только скучный, но еще и переборчивый пошел… Не то что безрассудная зрелость! — коротко рассмеялась, но сразу же почти смолкла. Чужие шаги в этот раз она услышала, кажется, раньше Лютика — вскинулась, когда человек замер возле двери, и немного растерянно округлила глаза.
Не то что бы в привычке трактирных хозяев было спрашивать, усе там постояльцы или же не усе; и не то что бы хоть в чьих-то привычках вообще было интересоваться подобным, прежде чем сообщить, что…
— Горит?!
Сразу же на ум пришла пара крепких выражений — межнародных, понятных и без перевода, — и всю расслабленность и желание поваляться да понежиться в горячей воды словно перекрыло.
— Так быстрее! — подскочив, слету перескочила край бадьи, почти навернулась на скользком от воды полу, в последний момент удержав равновесие. — Что за…
В голове вертелась мысль, неясная, странная, которую все никак не удавалось ухватить за хвост, поймать, рассмотреть её тщательно да обдумать. Да и не до того было — торопливо натягивала брючки да рубашку, сквозь зубы шипя проклятия — ткань липла к мокрому телу, а волосы лезли в лицо, — и тревожно вскинулась, ища Лютика.
Тот, кажется, не отставал.
…На улице было холодно, и Ильвин зябко растирала плечи, топчась на месте, пока местные тушили все только разгорающуюся крышу конюшни. Знатно мело, и зуб на зуб буквально не попадал — как все кончится, обязательно к огню да с вином или чем покрепче, и одеяло потеплее. Коль сейчас свалится, так совсем невесело после будет…
— Кажется, страсть наша уж слишком горяча была, — встряхнулась, щурясь на огонь, бросила быстрый взгляд на Лютика, прежде чем оглядеть столпившихся зевак. Что-то, что не давало покоя, постепенно, с каждым словом вырисовывалось все четче и яснее, а глаз, казалось, вот-вот должен был за что-то зацепиться — что-то странное здесь, чуждое… — А иначе никак не пойму, что там загореться-то так скоро могло, что никто раньше не заметил.
Больно ярко оно горело для такой-то погоды.
Взгляд зацепился. Человеческая девчонка, лет десяти, едва ль старше, стояла шагах в пяти от них. Мелкая, худая, во все глаза глядела — только не на огонь, как другие, а на пришлых. На неё, Ильвин, и на него, Лютика. И что-то, что-то кроме взгляда этого, было в ней странно, как-то выбивалось из общей картинки, отчего мороз по коже продирал пуще прежнего… Ильв тихо охнула, выругалась и дернула барда за локоть.
— Ты смотри, — кивнула она на девчонку, совсем босую, — это что ж ее родители за ублюдки, что…
И сбилась, замолчала, когда, быстро глянув на мужчину, вновь повернулась к девочке. Там было совсем пусто.
А люди словно бы кругом стояли, держась подальше от того места.
Продирал мороз, и руки, кажется, дрожали.

+1

43

Мороз кусал мокрое тело, спрятанное под наспех натянутые вещи, и бард ежился, жмясь к эльфке, похоже, застигнутой  холодом в схожем положении. Приобнял Ильвин, чтоб было как-то теплее, с удивлением и недоумением глядел, как разгорается самое настоящее кострище. Но погодите-ка, откуда же такой пожар, когда вокруг сырость да снег? Горело так задорно, словно никакой метели вчера не было... и ладно бы, будь это первый пожарище, что он наблюдает, но нечта изнутри подсказывало - не то все это, словно по щелчку пальцев все загорелось. Не горит так, не бывает, и даже магический огонь требует каких-то пасов руками, шептаний и прочего, а, судя по какой-то сонливости окружающих, никаких чародеев, чародеек или просто любить сжечь что-то в округе не наблюдалось.
А после он еще разок окинул взглядом местных и понял, почему ощущает недоумение: кметы не пытались тушить.
- Эй! - крикнул менестрель, возмущаясь и стуча зубами. - Где водоносы? Тушите, чего глядите! Таверна ж того, сгорит!
Кметы будто его не слышали, а если и смотрели, то с таким удивлением, словно он только вот что появился. Лютик вздрогнул, потому что дикое это было чувство, давно позабытое: когда смотрят на тебя, как на пустое место. Складывалось впечатление, что эльфка была единственной, кто видел и слышал его отчетливо, а не как эти все зачарованные крестьяне.
Никто даже не попытался тушить, а огонь, словно заговоренный, горел и горел, и даже не пытался расходиться куда-то еще. Не бывает так.
- Что... - едва начал Лютик, как Ильвин окликнула его и указала на место. Пустое место, говоря, что там де девочка. И менестрель мог бы посмеяться над ней, сказав, что после горячей воды, и не только воды, все, что угодно, привидеться может, но...
- Здесь творится чертовщина какая-то, - прошипел бард, напряженно приобнимая эльфку, отступая назад, выглядывая каких лошадей. - Не хочется показаться чрезмерно трусливым... ладно, мне сие не столь важно, в самом деле.
Подумал ветер, мороз пробрался под одежду, цапнул за почти отмерзший нос. Лютик чихнул, зажмурившись, и словно бы от его чиха ветер подул сильнее, поднял с дороги снежинки и пригоршней швырнул в людей. А после занялся, закрутился, завихрился; застелило белым порошком снежным. Бард прикрывал лицо ладонью, отворачивался от ветра, но тот словно дул сразу со всех сторон.
- Бежим! - укрывая собой эльфку, прокричал сквозь на ровном месте занявшуюся метель, ветер коей завывал, будто стая волков. Кметы вопили, визжали и бегали, как ужаленные, позабыв о пожаре, да и вряд ли он разгорился при такой-то погоде превосходной.
Громыхнула дверь таверны, и с них посыпалось... Лютик с тревогой смотрел, как одежку облепил не снег, а нечто иное.
Менестрель провел рукой по дублету и чуть было не икнул от удивления, недоумения, а еще какого-то неприятного такого, тягучего, холодящего чувства страха, поселившегося где-то на загривке, прямо под шапочкою.
- Пеп... пепел?

+1

44

Это было странно. Чудовищно и странно. Люди стояли и смотрели, и будто бы даже… будто бы даже ничего странного или страшного не происходило. Будто бы все было в порядке вещей, шло так, как и должно идти, как заложено самой природой.
Но когда загорается крыша пристройки, а огонь может перекинуться на ближние здания, это не идет в порядке вещей.
Что уж говорить о том, что пламя бушует, вздымается ввысь, распарывая небеса и пелену тумана, но будто бы ограничено, зажато в стеклянный купол — только открытый.
Это пугает.
Пламя не появляется из ниоткуда. Люди не стоят, глядя тупо и стеклянно. Дети не исчезают, не тают в воздухе, словно призрачный морок.
Ветер бьет, словно просверливает ребра насквозь, и Ильвин даже показалось, что он добрался до самого позвоночника. Потому что дрожь бежит по всему телу, и Ильвин не смогла бы даже сказать — от страха ли это или от холода.
Знала только, что рука, когда она вцепилась в локоть Лютика, дрожала.

— Чт… Что?.. — Ильвин нервно вздрогнула, принявшись стряхивать с себя рассыпающиеся под руками хлопья. — О боги. Что…
Она дернулась нервно, окидывая взглядом обстановку, встряхнула головой и подняла взгляд на менестреля. Прерывисто выдохнула, вдохнула, выдохнула снова. Вздернула подбородок.
Тревоги сейчас были не к месту.
— Вчера я нашла эту деревню совсем случайно. Не нашла бы, если бы не огонь. Горела крыша. Горела эта же крыша этой же пристройки. Когда я добралась сюда, она уже погасла.
Сжав локоть барда, облизнула пересохшие губы, прерывисто выдохнула.
— И та девочка. Девочка, которую я сегодня видела. Ты… ты видел её, Лютик?
И, оглянувшись, чуть нахмурилась. Бросила взгляд в сторону лестницы.
— Вернемся в комнату?
Оставаться здесь она не хотела. Здесь — не только внизу, у самой двери, из-за которой, казалось, до сих пор веяло холодом, хотя дверь давно и плотно закрыли; здесь — в этой деревеньке, где людей почему-то не пугал огонь, грозящий перекинуться на ближайшую крышу; где люди спокойно ходили под пеплом — она видела это в окно — и словно сами были из него сотворены.
— Надо уйти отсюда. Или уйти, или разобраться, что происходит. Здесь…
Ты прав. Это что-то… что-то, о боги, демонски дерьмовое.

+1


Вы здесь » Ведьмак: Меньшее Зло » Потерявшиеся эпизоды » [11.1268] Кому суждено породниться с болью


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC