Ведьмак: Меньшее Зло

Объявление

Добро пожаловать на форумную ролевую игру по циклу «Ведьмак»!
Время в игре: февраль 1272.
Что происходит: Нильфгаард осаждает Вызиму и перешел Понтар в Каэдвене, в Редании жгут нелюдей, остальные в ужасе от происходящего.
А если серьезно, то загляните в наш сюжет, там весело.
Кто больше всего нужен: реданцы, темерцы, партизаны, а также бойкие ребята с факелами.
11.04 У нас добавилась еще одна ветка сюжета и еще один вариант дизайна для тех, кто хочет избежать неудобных вопросов на работе. Обо всем этом - [здесь].
17.02. Нам исполнился год (и три дня) С чем мы нас и поздравляем, а праздновать можно [здесь], так давайте же веселиться!
17.02 [Переведено время и обновлен сюжет], но трупоеды остались на месте, не волнуйтесь!
Шеала де Танкарвилль — главная в этом дурдоме.
Эмгыр вар Эмрейс — сюжет и репрессии.
Цирилла — сюжет, прием анкет.
Человек-Шаман — техадмин, боженька всея скриптов.
Стелла Конгрев — модератор по организационной части.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Ведьмак: Меньшее Зло » Альтернатива » В небе — звёзды, огонь и лёд


В небе — звёзды, огонь и лёд

Сообщений 1 страница 30 из 73

1

Время: лето 1273, AU
Место: Нильфгаард
Участники:  Истредд, Шеала
Краткое описание:
Великая Империя практически завоевала Северные Королевства. Самое время выдохнуть и вспомнить, что Император, оказывается самый обыкновенный человек, пусть даже его тактический гений и позволил расширить границы империи до немыслимых пределов. Дело ведь уже сделано, и гений этот может уходить.
Сам Император, впрочем, совершенно с этим не согласен, и любую попытку бунта старается придушить в корне любой ценой, в том числе не ограничивая в методах приближенных к себе верных людей.

0

2

Она уже утратила счет дням и бесцельным шагам – шесть в длину, десять в ширину, и обратно, так до бесконечности. Утратила счет попыткам занять чем-то свой разум, раз за разом, чтобы не сойти с ума от звенящей пустоты, зачитывая вслух когда-то давным-давно, по необходимости или даже по случайности заученные тексты. Здесь, под палящим Великим солнцем, незримо проникающим даже сквозь стены, даже Старшая речь утрачивала свое значения, превращаясь во что-то другое. В что-то нильфгаардское.
Нет, условия были терпимыми. Если так подумать, то чародейка, наверное, даже была ценной пленницей по здешним меркам. Её не приковали к стене, на ногах не было цепей, можно было спать не на полу, а на самой настоящей кровати, на которой даже меняли белье – раз, или два..? Сколько же уже времени прошло? И даже время от времени разрешали помыться.
Шесть шагов в длину, десять в ширину, и не за что зацепиться глазам, так что можно их даже не открывать. Можно, по большому счету, даже оставить эти попытки и вовсе не двигаться, забываясь время от времени в поверхностном сне, перемежаемом постоянной скользкой тошнотой.
Но она двигалась, и говорила вслух, хотя собственный голос звучал в этих стенах жутко и неуютно.
Ag yn nawdd, nerth
Ag yn nerth, Deall

Тошнота была постоянной, вкручивающейся во внутренности болью, словно бы два сгустка металла, сковавшие запястья, что-то вырвали изнутри, и это «что-то» никак не хотело заживать. Не кандалы, нет, всего лишь грубые браслеты – ей оставили возможность наслаждаться остатками своей гордости, принимать самостоятельно пищу, даже расчесываться, видимо надеясь, что северной чародейке будет достаточно этой милости для сотрудничества.
Впрочем, чего они от неё хотели, она никак не могла понять. Они ничего не желали объяснять, превращая любую попытку диалога в допрос, вопросы которого были настолько не связанными между собой, что впору было сломать голову в попытках понять, что имперцам от неё нужно. Это занятие хоть немного ограждало рассудок от заманчивых перспектив повредиться на почве абсолютной и полной невозможности им поработать. Допросами, впрочем, баловали нечасто – и чаще всего их проводил уже известный ей чародей из местных дознавателей, хмурый и целиком серый, словно пепел, и задавал он всегда одни и те же вопросы. Чародейка всегда отвечала одинаково: «Нет, не имею никакого отношения, нет, не участвовала, да, работала, нет, в этом покушении не участвовала». Тогда пепельный чародей начинал откровенно скучать и барабанил пальцами по столу. Шеала могла заметить черные кольца на его пальцах – он отчего-то всегда надевал двимерит на допросы, хотя, кажется, мог попросту вскрыть её голову и выяснить всё, что там творится. Один раз вместе с ним приходили и несколько других, их лица слились в одно, потому что тогда её допрашивали телепатически, довольно жестко, но, впрочем, без чрезмерного насилия.
Кажется, они попросту добивались того, чтобы она сошла с ума от отсутствия пищи для ума. Что же, весьма изощренный способ истязать пленников, и намного милосерднее было бы попросту разорвать её лошадьми на площади Свободы, как это делали с многими другими чародеями.
Ag yn Neall, Gwybod
Ac yngwybod, gwybod y cyfiawn

От двимерита постоянно хотелось спать, хотелось отупеть, хотелось забыться и проснуться где-то там, на Севере, можно даже посреди ковирских льдов, лишь бы подальше отсюда. Впрочем, хода на Север у неё уже не было. Никуда уже не было – и кажется, пора сдаться. Заманчивая перспектива. Можно, к примеру, в этом случае обдумать, каким образом удастся эффектнее оставить имперцев с носом. Получится ли пробить себе аорту расческой? Или, быть может, разгрызть вены на руках?
Шеала за всё это время, кажется, всё же сошла с ума. И поэтому звук размыкающейся двери, вопреки всему здравому смыслу, показался чем-то хорошим. О, она даже сносно освоила нильфгаардский диалект, и возможность поговорить хоть с кем-то, кроме пустоты, казалась наивысшим благом. Пусть даже впереди её ждет очередной бессмысленный допрос, те же разговоры по кругу, постукивающие по столу пальцы пепельного чародея, и…
…Ag yngwybod yn cyfiawn, ei garu
Неужели что-то поменялось?

0

3

– Но это же совершенно очевидно не она, – Кадваль едва ли смотрел на шефа из под закрывающей лицо руки, – хотя бы потому, что после ее заключения было совершено еще одно нападение, и следы абсолютно те же. Мы, что, держим северянку про запас? Солонину делать будем?
– Именно, – дорогое начальство изволило коротко хохотнуть, пребывая в настроении совершенно радужном, – и, похоже, она уже отлично просолилась.
Мучимый страшнейшей мигренью, второй чародей только закатил глаза, чего так никто и не увидел, потому что ладонь он никуда не убрал. На стол перед ним легла внушительная папка с документами, записями, протоколами допросов, половину которых нужно было сразу выкинуть, потому что они в себе не несли ровным счетом ничего полезного.
«Нет, не имею никакого отношения, нет, не участвовала, да, работала, нет, в этом покушении не участвовала».
Ну разумеется. Не то, чтобы кто-то это всерьез подозревал. Не в этом было дело.
– Почему я?
– Ну ты же знаешь, – широко улыбнулся шеф, – развлекайся. Жду отчетов.
Кадваль аэп Арфел молча откинулся на спинку стула, глядя, как шеф покидает кабинет, по обыкновению тихо, будто проплывая над каменным полом – иногда казалось, что он и вовсе левитирует. Или, что он – призрак. Серый такой, будто пеплом присыпанный, призрак. Мигренное видение.
И только что обеспечил Истредду продление приступа.
Потому что он, конечно, знал.

Dyro Ard Feainne dy Nawdd
Ag yn Nawdd, Pwyll

Когда северную чародейку привели, очень осторожно открывая – и закрывая – тяжелую, несколько раз зачарованную, дверь, он уже успел скинуть мундир на спинку стула, закатать рукава и осилить первую половину дела. Рядом стопкой высились протоколы допросов, которые по-хорошему стоило скомкать и кинуть в камин, чтобы, сгорая, они принесли миру немного пользы. Некоторый интерес представляли только те, в которых были задействованы господа мозголомы, да и то лично для Истредда, потому что в них было очень много о науке. Генетика, обрывки небезынтересных теорий, алхимия, почти ничего о быте, совсем ничего о людях – феноменальная женщина! – и никаких признаков гоэтии. Никаких. Чего и следовало ожидать.
Кадваль отложил еще один лист и с тоской подумал, что когда-нибудь непременно выйдет в отставку и займется медицинскими исследованиями без помех и без необходимости маскировать это изобретением нового пыточного или контролирующего заклятия. Когда-нибудь очень нескоро, если перестанет быть нужен здесь – и, по каким-то причинам, выживет.
Но надо же, какая интересная концепция о воздействиях на гипофиз. Жаль, не полностью, но это поправимо.

Ag yngoleuni, Gwirionedd
Ag yngwirionedd, Cyfiawnder

Чародей вдруг понял, что с того момента, как дверь скрипнула в последний раз, прошло уже какое-то время. Кадваль поднял глаза от писанины, с трудом фокусируя зрение на бледном лице в обрамлении темных и тяжелых волос, поблескивающих, будто отлитые из черной бронзы. Шеала де Танкарвилль. Северная чародейка. Надменность, коварство, лживость, что там еще принято ассоциировать с этим нечестивым племенем?
Впрочем, одно верно. Надменности ей хватало. Даже сейчас.
– Можете сесть, магистр де Танкарвилль. Мое имя Кадваль аэп Арфел, я маг-дознаватель, и теперь буду работать с вами.
Взмахом руки отодвинув для пленницы стул, Истредд поморщился. Двимерит на ее руках гадко, омерзительно гудел на грани “слышимости”, усиливая и без того отвратную тошноту.
– Прежде всего, позвольте выразить свое восхищение вашими ислледованиями и принести свои извинения за условия, в которых вас всё это время содержали, – глядя в очень темные глаза северянки, он, впрочем, понял, что фальшивые сожаления здесь никого не интересуют, – полагаю, вы хотели бы получить свободу немедленно.

0

4

Да, что-то поменялось.
Чародейка без любопытства наблюдала за тем, как дознаватель молча, словно бы забыв про существование кого-либо еще в этом помещении, изучает бумаги. Было ли это своего рода очередным испытанием, призванным… к чему, кстати? Вызвать нетерпение? Побудить начать разговор первой?
Нет, не сработает.
Поэтому она просто стояла, до ноющей боли выровняв спину, сцепив руки в замок, и не делала ровным счетом никаких попыток облегчить господам из Империи их работу. Новое лицо само по себе было отрадой и некоторой радостью, радость эту следовало смаковать осторожно, ежеминутно ожидая, что на язык попадёт…яд? Игла? Или ледяной осколок? И не торопить события.
Пепельный чародей всегда казался уставшим, он скучал, а вопросы его очень изредка были смочены чем-то вроде эмоций, чаще всего были безразличны и однообразны. Этот, новый, казался мягче. Был вежлив. Это оказалось удивительным – вплоть до неприятности.
Зрачки у него были расширены.
Магистр де Танкарвилль села на предложенный стул, хотя предпочла бы, наверное, стоять. Сложила руки на коленях. Подавила очередной приступ тошноты, взамен – упрямо – вскидывая подбородок. Упрямство пришлось выскабливать откуда-то с самых дальних закоулков, потому что во всех остальных местах уже давно гуляло только эхо. Что сказать, имперцы могли бы подобрать очень болезненные пытки, но предпочли остановиться на неопределенности. Не самый милосердный выбор.
Так что оставалось только склонить голову в подобии вежливости.
– Господин аэп Арфел.
Нужды в том, чтобы представляться в ответ, очевидно не было. Как и в уверениях о том, что она от знакомства пребывает в полном восторге. Восторга тоже не было. Было кое-что, что потом следует обдумать. Что потом можно обдумать. А это почти что восхитительно.
Собственный голос после многочасовой тишины казался чужим. Скреб по уху не хуже, чем ноготь по стеклу. С улыбкой тоже не вышло – уже много дней ничего не выходило, поэтому она отбросила любые попытки. В конечном итоге, магу-дознавателю до этого не было никакого дела, их всех интересовало только то, что могло быть у нее в голове. Могло быть, но чего, совершенно определенно, не было.
– Со своей стороны выражаю свое восхищение тем, что вы нашли на них время. Право, не стоило, ровным счетом ничего интересного.
Это было, конечно, очень примитивной провокацией. Грубой. На большее у нее не было ни сил, ни вдохновения, но реакция чародея всё равно могла бы кое-что прояснить. Нет, даже речи не шло о взаимном допросе, но хотя бы несколько фраз позволят ей составить впечатление, а следовательно, дадут пищу для ума. Это ли не ценность?
Впрочем, весь разговор приобрел совсем иное направление, нежели обычно. Что-то менялось, что-то происходило, только вот что? Как тут угадать. Слишком мало данных для анализа, это заставляло почти что выть от беспомощности. Разумеется, про себя, разумеется, сохранив лицо. Только пальцы, там, у кромки стола и за границей видимости дознавателя, сжимаются: зачем они её дразнят так грубо? Так прямолинейно? Неужели надеются, что за обещание свободы она, как по мановению посоха, выудит из головы всё, что им нужно?
– И, со своей стороны полагаю, что свободу – немедленно – я не получу. По крайней мере, без дополнительных условий.
Магистр де Танкарвилль была предельно искренна. Честность за вежливость, не самый равноценный обмен в настоящих условиях, но разве же у нее осталось что-то другое? Что было – то наверняка уже прочёл в своих бумагах этот господин Кадваль, так что сегодня они оба на голодном пайке.
– Но я ровным счетом не понимаю, чем могу быть вам полезна. Мне нечего предложить. Если что-то и было, ваши псионики без труда это… перцептировали. Вместе со всеми моими исследованиями.
В этом плену хуже всего была неопределенность. От неё мутило, пожалуй, еще сильнее, чем от двимерита. Еще неделя или две, и она начнет осознанно провоцировать имперцев, чтобы хоть что-то прояснилось. Может, от этого станет только хуже, но, по крайней мере, это станет переменой. Сейчас же Шеала чувствовала себя брошенным на шаткую границу между бездной и скалой камнем, который всё никак никто не подтолкнет в нужном направлении. И, видят все боги, была готова даже к падению.

0

5

Когда она заговорила, назаирец испытал жесточайшее желание прикрыть глаза и слушать – это было похоже на приложенный к вискам кусок льда, самое то средство, которым следовало унимать головную боль за неимением возможности унять ее иначе.
– Я бы обсудил это отдельно, с вашего позволения, – мягко возразил он, – у нас позже будет время. Что же касается вашей свободы – вы правы. К сожалению, несмотря на то, что всё говорит о вашей невиновности, а мои коллеги определенно перегнули палку... мы не можем вас отпустить.
Хотя могли бы и не арестовывать. Раскопки, которыми руководила северная чародейка, находились так далеко от столицы, что добираться сюда было бы нецелесообразно даже с помощью порталов – дело-то было, собственно, только в том, что она была единственной северянкой, находившейся в это время, сразу после войны, на территории Нильфгаарда, и которую нельзя было проверить тщательнее, чем получить свидетельские показания... Впрочем, для разведки это было бы просто смехотворной причиной, если бы не было поводом.
Поводом получить эксперта.
– Я вам охотно поясню, – по мнению некоторых сослуживцев самым неприятным в Кадвале была искренняя доброжелательность по отношению к допрашиваемым. Даже в те моменты, когда несчастный уже постигал новые грани боли, – думаю, давно пора. Но, для начала – вам известно, что это?
Вероятно, нет. "Господин аэп Арфел", Истредд для друзей и – особенно – врагов, предполагал, что на Севере такой дряни не водится, просто потому что если бы кто-то там это изобрел, ему бы свернули голову еще до официального объявления о достигнутом. О чем действительно заботилось это их Братство – так это о неприкосновенности собственных задниц.
Кадваль открыл стоящий на столе кожаный футляр – сделанный из кожи мантикоры, испещренный печатями, между прочим, тиснеными золотом, он походил бы на футляр для какого-нибудь изысканного комплекта украшений, если бы не... ну вот да, печати. Впрочем, содержал он действительно украшения. Одну серебряную серьгу и один неширокий золотой браслет, которые были похожи только узором.
– Это, – не дожидаясь ответа, заговорил дознаватель, глядя в глаза, вроде бы погасшие, но в глубине мерцающие недобрыми золотыми искрами, – древняя и драгоценная вещь, которую специально ради вас, магистр, извлекли из императорской сокровищницы. Вещь с очень интересными свойствами, куда более интересными, чем двимеритовые браслеты, что вы носите. Раньше браслет надевали на магов, которые были слишком... надменны и неосмотрительны. Серьга предназначалась тому, в чье распоряжение они поступали. Очень варварский обычай, на мой вкус – знаете, как обстояло дело? Некто третий замыкал браслет на чародее, а серьгу на его смотрителе, потому что снять это всё может лишь тот, кто надел – во избежание, знаете... неуместных проявлений милосердия. И дальше наказанный работал на благо Империи под присмотром. Не могу сказать, будто смотрителей это радовало, потому, собственно, и пользоваться этим перестали – даже короткая разлука могла быть крайне неприятна. Чародей, носящий браслет, удаляясь на определенное расстояние, попросту лишается возможности использовать Силу. Напасть же на смотрителя – верный способ покончить с собой... в профессиональном плане. Но, знаете, ничто не держало наказанных в большем тонусе и рвении, чем перспектива освобождения. Красивая вещь, правда?
Чародей с некоторым отвращением опустил на место тисненую крышку и запустил пальцы в волосы, наконец, отводя взгляд в сторону.
– Вот какое дело, магистр, после войны – и во время, смею заметить – у вас там, на Севере, многие решили, что на нашей стороне можно успешно скрываться. И, что неудивительно, не все из них хотели приличным образом эмигрировать.
Кадваль с содроганием вспомнил осмотр последнего из "орудий преступления" и потер виски.
– Мне нужно найти гоэта, при помощи которого совершаются покушения на императора, – честность – лучшее оружие, да? – нам всем его нужно найти. Он северянин, у нас здесь не так много тех, кто практикует подобные вещи, и мне нужны вы, чародейка, работавшая в Риссберге. Если расследование будет успешным, вы получите свободу.
И, вероятно, даже кое-что сверх того. Но пока он не был уверен даже в том, что Шеала де Танкарвилль останется жива.
– Если мы не найдем виновного, то кого-то в любом случае нужно будет казнить. Вы понимаете меня, верно? Но я бы хотел, чтобы казнили не "кого-то". Терпеть не могу халтурно сделанную работу. Так что, как вы думаете, вам пойдет золото?

0

6

Впервые за разговор захотелось проявить заинтересованность. Шеала решила, что это будет уместно, сдержанно рассмотрела сначала золотые печати, потом затейливый, несомненно магический рисунок, нанесенный на предметы, впрочем, понятия не имея, как его расшифровать. Слушала размеренный рассказ господина Кадваля.
Надо сказать, он умел удивить.
Чародейка и не догадывалась о существовании подобных вещей до сегодняшнего дня. Впрочем, подозревала, что демонстрация этой бесценной реликвии, несомненно, не была продиктована исключительно возможностью разделить научный восторг, и служила только одной цели – в красках показать надменной и неосмотрительной северянке, каким образом привыкли в Империи обходиться с чародеями, не склонными к подчинению.
Надменная северянка отлично знала, но всё равно слушала, с интересом, чуть склонив голову. Это вправду было любопытно… было бы, если не перспектива чересчур тесного изучения на практике. Насколько это отличается от «поводка», бытующего в обиходе у многих чародеев севера, берущих себе учеников – кроме присутствия третьей стороны, разумеется? Включает ли «сотрудничество» понятие контроля над чарами и силой, или, допустим, насильственную одностороннюю телепатию? Зная царящие тут порядки, было бы неудивительно. Что было удивительно – так это тотальное отсутствие восторга в голосе имперского чародея. Казалось бы, прирученный враг – вещь по-всякому полезная, но очевидно есть какие-то подводные камни, притом камни со стороны смотрителя, про которые он удобно умолчал, отделавшись почти нейтральной характеристикой «неприятно». Вопросов было слишком много, и она не была уверена, что господин дознаватель ответит на все из них честно. Попытаться, конечно, стоило, но что это изменит?
Уж точно не произнесенного «я теперь буду работать с вами», смысл которого, подобно букету выдержанного вина, стал раскрываться только сейчас. Впору поаплодировать артистичности разыгранного представления. И Шеала бы, без сомнения, поаплодировала – если бы решила, что обдуманные ею накануне способы самоубийства недостаточно изощрены. Господин аэп Арфел казался мягким, как снег, прикрывающий нечто неприятное, и шагать наугад Шеале совершенно не хотелось, потому что под снегом этим наверняка было кое-что похуже волчьих ям, несмотря на всю его вежливость и даже душевную откровенность. Она понятия не имела, как они сработаются – факт сотрудничества, кажется, уже не подлежал обсуждению, – и единственным шатким мостиком, вызывающим хотя бы эхо дружелюбия, было как раз это самое взаимное отсутствие восторга от предстоящего мероприятия.
– Знаете, у нас на Севере по праздникам сжигают чародеев, добрая традиция. Неудивительно, что многие предпочли перспективу остаться в живых… впрочем, решение подпитать уже ваши добрые традиции вызывает удивление.
Какой уже это был раз с шестьдесят восьмого? Шеала не слишком внимательно следила за политикой, но знала – не первый. И до этого момента Империя могла справиться с угрозой, но теперь, выходит, спасовала. И перед кем? Перед демонологом, который наверняка даже не всю соответствующую литературу изучал… Чародейка задумалась. Мог, впрочем, и всю. Тогда она, пожалуй, и вправду была способна чем-то помочь, подняв из глубин памяти все то, что в качестве прямых или опосредованных знаний получила в Риссберге. Не то чтобы очень хотелось, но согласия никто не спрашивал.
Учитывая перспективу избавиться от двимерита – это был, несомненно, шаг вперед. К свободе, и, возможно, какой-никакой жизни. Или смерти, как уж выйдет.
Это также однозначно было то самое падение в пропасть. Казалось, что она уже чувствует затылком невесомость и приближающуюся неизбежность острых скал. И все, что удерживало чародейку от встречи с этими скалами – как забавно, – нильфгаардский дознаватель с серебряным поводком. Что-то внутри неё беспечно рассмеялось, отдав себя этой смертельной невесомости. Выбора не было – имперцы умели преподносить предложения, от которых невозможно отказаться.
Шеала снаружи только едва заметно улыбнулась и прикрыла глаза.
– Всего один вопрос, господин аэп Арфел – мне кажется, или вас так вовсе не спросили, идет ли вам серебро? Я, так понимаю, ничего не могу требовать, поэтому прошу – если были тела, если что-то от них осталось, то мне нужно их осмотреть. И… как у вас это называется? Потребуются свидетельские показания.

0

7

Некоторое время Кадваль смотрел на северянку, чуть прищурившись – и это вполне могло сойти за улыбку.
– Не спрашивали. Я ведь, в отличие от вас, на службе, – он небрежно постучал пальцем по плечу висящего за спиной мундира, – ну и еще – они знают ответ. Что касается остального, то это всё у вас будет.
Совершенно особые полномочия, так сказал шеф, и Кадваль ни секунды не сомневался. Совершенно особые полномочия как раз стоили четвертования в случае провала, и нет, речь шла не только о чародейке де Танкарвилль.

Здесь всё делали быстро, стоило только сообщить о готовности: тут же появились конвойные, за ними – многоуважаемое начальство. Истредд как раз успел налить северянке разрешенный стакан вина и высказать что-то умеренно-восхищенное о тех обрывках, которые удалось оценить в протоколе телепатического исследования. Сам назаирец не пил, и даже не из-за службы, а потому что один только запах вызывал такие красные круги в глазах, что любая лопата позавидует.
Шеф был привычно молчалив, удостоив обоих только обманчиво равнодушным взглядом и кивком в ответ на полагающееся по уставу приветствие, он молча застегнул серьгу в ухе Кадваля, и так же молча замкнул браслет на руке магистра де Танкарвилль. Дознаватель закрыл глаза, чувствуя, как накатывает это... это. Чужое. Страшное.
Северянка хорошо умела держать лицо, что тут скажешь.
Под изучающим взглядом шефа Кадваль несколько раз глубоко вздохнул, справляясь с чужими эмоциями, сильными, поверхностными, разными, пока малоотличимыми друг от друга, которые нахлынули потоком, ударяя в голову и заставляя резко потемнеть в глазах: от этого ощущения смотрители иногда теряли сознание, а в архивах была и пара случаев... в общем, плохих случаев.
Впрочем, у нее хотя бы голова не болела. Каково сейчас приходится госпоже Шеале – лучше не думать.
– До завтра свободны, с утра можете приступать. Двадцать шагов, помни.
Сквозь звон в ушах Кадваль кивнул, привычно закрывая лицо рукой.
– Полагаю, у вас нет никаких личных вещей, – очень осторожно сказал чародей, с трудом подыскивая слова в этом внезапно общем эмоциональном пространстве, которое не было ни мирным, ни уютным, но полнилось шипами и ловушками, искрило и кусалось, – поэтому мы вполне можем покинуть это место.

– Гуманизм, – говорил назаирец, – не имеет к этому никакого отношения. Только практичность. Империя не разбрасывалась чародеями и нужно было исключить... неприятные неожиданности и неуместную жестокость со стороны смотрителя.
Кто бы его спросил, так это всё было одной большой неуместной жестокостью.
Лошади шли бок о бок по улицам ночной столицы. Кадваль поглядывал на северную чародейку с любопытством настолько возможным, насколько утихала от свежего воздуха головная боль. Надменность? Нет, пожалуй, не то. Она, конечно, почувствует его интерес, как только достаточно придет в себя, но какой смысл что-то скрывать теперь, если это всё равно невозможно?
Госпожа Шеала де Танкарвилль совершенно неожиданно никаких масок не носила.
Как... захватывающе.
Прохладный ночной воздух донес запахи из сада: розы, розы, мята, аптечные травы – и это значило, что они приближаются. К счастью. Уж очень молчаливая вышла прогулка.
– Добро пожаловать, – хмыкнул чародей, открывая перед "подопечной" дверь. В доме было темно и пусто. Как обычно.

0

8

Двадцать шагов. Какая роскошь – после тех, что десять и шесть.
Это было похоже на штормовую волну, которая незамедлительно затопила всё сознание, похоронив всё личное и сокровенное под чужим. Было больно – совершенно не метафорически. Усталость и изможденность давали о себе знать, но едва ли от пленницы ожидали особой стойкости, так что дрожь до озноба – это было почти что терпимо. Лихорадкой выходили остатки гордости, наверное.
Кажется, в этой вынужденной связке едва ли ей было хуже. Кажется, имперский чародей теперь находился в положении намного более унизительном. От осознания этого факта снова захотелось рассмеяться, но Шеала знала – это нервное. Стоило сдержаться и потерпеть, хотя бы из уважения…
Уважение – да, появилось. Смутное, слабое, но имеющее под собой достаточные причины. Возникло откуда-то в тот момент, когда дознаватель позволил себе проявить человечность по отношению к пленнице. Искренне, или по необходимости возвести мосты для шаткого сотрудничества – она не знала, но господин аэп Арфел всё равно мог обойтись без этой человечности. Однако решил поступить именно так. Это заслуживало смутного ощущения благодарности – насколько она вообще могла сейчас что-то испытывать.
Даже сквозь измождение и усталость, осознание отсутствия двимерита неожиданно придало сил. Колдовать, конечно, сразу же означало подписать себе смертный приговор, она не рисковала даже потянуться к Силе, но мир наконец обрел полноценность и целостность, и это тоже было роскошью.
Ошеломленная, почти что ослепленная этим штормом, болью и осознанием перемен, Шеала была подавлена. Мысли казались смазанными и двоились, справляться с подобным потоком на фоне эмоциональной и физической изможденности было сложно. Так сложно, что спать уже совершенно не хотелось, а говорить, пусть даже отрывисто и коротко – так и вовсе представлялось нечеловеческой нагрузкой. Впрочем, она даже с некоторым удовольствием слушала, пытаясь вырвать себя из цикла молчания и одиночества, в который её вогнало заточение. Вернуться в себя, при условии присутствия в голове кого-то чужого – нетривиальная задача, очень дерзкий прожект, но Шеала де Танкарвилль обладала тренированным разумом. Да и выбора все равно не было. Поэтому стоило совершать над собой насилие во имя светлого будущего.
– …удивительный прагматизм.
Также она испытывала что-то вроде сочувствия – насколько это понятие вообще могло быть к ней применимо. Имперские чародеи абсолютно не следили за собственным здоровьем, и последствия этого пульсировали у неё в висках всё то время, пока заканчивались необходимые формальности, и потом – на улицах столицы, тёмных, незнакомых и оттого сливающихся в одно сплошное смазанное пятно. Какое счастье, что стояла ночь, потому что, свети сейчас солнце, риск умирать долго и в страшных муках был совершенно не иллюзорным. Неожиданные, ничем не объяснимые трудности.
Двадцать шагов – даже меньше, чем позволяет пространство темного дома, неожиданно пахнущего розами. Шеала зажмуривается, осторожно, на пробу, думает:
Я зажгу свет?
И зажигает «светлячок» на кончиках пальцев, оставшихся внизу, очень слабый и бледный: яркий свет грозит обрушиться очередным приступом разделенной на двоих мигрени. Восторг от высвобождения из камеры не утих, но следом за ним приходят вполне практичные вопросы, вопросы не слишком удобные, но унижение тоже, кажется, придется разделять на двоих. Удручающе, но выбора, опять-таки, нет.
– Вы живете один? Если это не покажется наглостью, я бы хотела умыться и, по возможности, сменить одежду. Хотя бы временно.
На улицах столицы, несомненно, всё равно будут пялиться, но рабочее платье находилось в совершенно непотребном, граничащем с понятием неприличия состоянии, а ничем иным пленницу решили не баловать.
– И… – а уж это совершенно точно было наглостью, – позвольте мне унять эту боль?
Это просто. Даже примитивно – всего лишь легкое влияние на гипофиз, держащееся до тех пор, пока сосуды не придут в норму. И, одновременно, сложно – личное пространство посредством пары изысканных украшений попрано донельзя, но она всё равно не рискует прочитать заклинание, даже прикоснувшись пальцами к виску – до тех пор, пока господин дознаватель не озвучит свою волю.
Слишком пока что шаткими были все эти мосты.
И, кажется, это и было проявлением уважения.

0

9

— Я, что, похож на обладателя жены и пары прелестных… Не прикасайтесь ко мне! — улавливать чужие движения задолго до их осуществления было откровенной ловушкой, и тяжелая вспышка ярости тут же сменилась чем-то вроде вины, – прошу прощения.
Пожалуй, хорошо, что в этой слегка разбавленной темноте они плохо различали лица друг друга… а с другой стороны, как это поможет теперь? Куда денется вот это отвратительное чувство, желание содрать с себя одежду и кожу, избавляясь от чего-то, засевшего в костях, то ли щекотки, то ли боли, мучительной и выламывающей суставы?
— Не в ближайшие несколько часов, — каким бы тоном это ни было произнесено, они оба знали, что это почти мольба. Потом не станет лучше, но он привыкнет.
Унижение?
Да, пожалуй. И пытка — поровну разделенная жертвой и палачом.
— У меня есть отличное зелье, — сказал Кадваль, отступая из круга призрачного света в спасительную темноту, — оно поможет.
Повинуясь жесту, светильники зажглись — очень тусклым желтым светом, не вызывающим дополнительных проблем, но, право, неуместным почти так же, как эта женщина в его доме. Хотелось скрыться снова, скорчиться в тени и сидеть там, покачиваясь и по-детски веря, что это пройдет. Но северная пленница держала осанку, и он тоже не мог поступить иначе.
Он вернулся с парой чистых рубашек так скоро, как мог. Двадцать шагов, ну да, только это не значило, что на меньшем расстоянии оно хорошо.
— Это всё, что я пока могу вам предложить, – поверх полотна лег маленький флакончик, – и это выпейте. Купальня направо, пожалуйста, оставьте мне немного воды, колдовать сейчас не стоит никому. Кухня рядом, всё что найдете – ваше. Форму доставят завтра. Спать…
Истредд запнулся.
– Постель у меня одна, и на это время она ваша. Вверх по лестнице. Там, кстати, достаточно книг. Надеюсь, мы разрешили все бытовые трудности.
Пожалуй, он даже был рад, что так сложилось, перспектива ночевать в кресле внизу казалась почему-то приятным разнообразием.
Показывая, что разговор окончен, Кадваль отвернулся от северянки, чтобы скинуть, наконец, мундир – вряд ли это избавило бы от ощущения, что печати ожили и ползают по коже, будто тараканы, но хотя бы открывало к ним некоторый доступ. Сквозь рубашку удобнее чесаться.
Какая же гадость.
Позже, когда дверь скрипнула, он демонстративно перевернулся лицом вниз, натягивая на голову одеяло. Босые ступни опускались на пол почти бесшумно, и попытка представить эту картину стоила ему боли в стиснутых на ткани пальцах.

Ночью стало хуже. Ворочаясь в темноте, чародей мечтал о глотке свежего воздуха и смерти попеременно. Вышел подышать в сад, но не продержался и минуты, в голове не было ничего, кроме чего-то, похожего на ком колючих веток, и – о, Великое Солнце – тихих шагов по деревянному полу. На пороге его выломало и потянуло обратно.
Тогда, завернувшись в одеяло, он поднялся наверх и сел у закрытой двери собственной спальни, с облегчением закрывая глаза. Просто нужно было немного поспать, и тогда станет легче. Какая уже разница, как?
За дверью тоже не было сна. Ни обрывка, и тогда, без труда нащупывая связь, Кадваль тоскливо пообещал:
Если вы это как-нибудь прокомментируете, клянусь, я вас убью.
Это уже казалось приятным исходом.

0

10

Господин аэп Арфел, конечно же, ей отказал, на мгновение став любезным, как стая голодных вампиров. Она понимала, почему, но отказ вызвал усталое раздражение: ведь всё можно было решить так просто, однако он не доверял. В принципе – винить не за что, но досада все равно осталась.
Досаду и раздражение, к счастью, можно было смыть, холодная вода хорошо помогала в подобных вопросах. А потом, наслаждаясь обществом нильфгаардца даже сквозь молчание – отвратительное ощущение – постараться сделать вид, что её тут нет, и воспользоваться предложенной роскошью в виде спальни. Не испытывая ровным счетом никаких чувств по поводу того, что хозяин её уступил пленнице, хотя жест был, несомненно, благородным. Кто бы её спросил, так ночевка на полу пещеры с голодной стрыгой была бы предпочтительнее – при условии избавления от золотой удавки.
Зелье после недолгих размышлений Шеала всё же выпила. Компоненты органолептически определить было невозможно, но учитывая прекрасное состояние господина дознавателя – он не был заинтересован в ухудшении ее самочувствия, скорее наоборот.
Все материальное здесь тоже было слишком чужим. Рубашка казалась слишком жесткой, покрывало – холодным, а книги даже пахли иначе, вдобавок чародейка не могла толком читать на нильфгаардском диалекте, и отвлечься не удалось. В обычное время она бы разобралась, но сейчас, на фоне этой сенсорной перегрузки, об этом оставалось только мечтать. Кожа от усталости почти что болела, не давая ровно никакой возможности спокойно лежать. Тогда Шеала стекла на пол и, закутавшись в покрывало, прижалась виском к холодной стене, поджав колени к груди. Стало чуточку легче.
Близкое присутствие нильфгаардца ощущалось, кажется, всем телом. Ему, очевидно, было ничуть не лучше чем ей, скорее всего даже хуже, потому что пустить кого-то в свой дом, святая святых – само по себе неприятно. Угрызений совести Шеала, естественно, не испытывала, проникнуться сочувствием не удалось, но и позлорадствовать не захотелось. Потому что если бы он сам что-то сказал по поводу ее состояния, то наверняка получил бы в ответ абсолютно симметричную, хоть и совершенно в текущих обстоятельствах невыполнимую угрозу. От осознания этого факта стало отчего-то досадно. Но чародейка промолчала, согласившись с социальным договором.
Если без магии она чувствовала себя лишенной какого-либо органа, то теперь, кажется, было порядочно лишнего. Впрочем, такие вещи тоже случаются. Ее прошлое в Риссберге лезло сегодня изо всех щелей, так что размышления мимо воли устремились именно к тому отрезку жизни. Так вот, – плевать, что нильфгаардец, скорее всего, улавливает мысли и образы, он же, кажется, высказывал заинтересованность ее исследованиями и даже хвалил? Так что пусть слушает, она специально будет думать громко – такое там бывало. Магистры проверяли, как будет работать тело с двумя сердцами, создавали искусственно организмы с большим количеством конечностей и даже несколькими головами, тщательно протоколируя особенности работы нервной системы. Или вот, допустим, опыты с нейронными связями господина Лабыслы. Он послужил науке даже после декапитации, потому что его спинной мозг…
В тот день, когда она занималась пересадкой спинного мозга господина Лабыслы, умерло двое адептов. В замке попросту не нашлось достаточно хорошего врача, чтобы суметь вытащить их с того света после знакомства с сильным ядом мутированного организма, произошедшего исключительно по недосмотру и халатности. На следующий день ассистент самой Шеалы, видимо от пережитого стресса, явился на работу пьяный, тогда она применила контролирующие чары и насильственно влила в него экспериментальное зелье, призванное выводить токсины. Чуть больше нормы. Потом телепатически подчинила и заставила отмывать лабораторию от последствий передозировки. Потому что, работая в паре, крайне важно не проявлять излишний эгоизм, могущий повлиять на напарника, и тем самым испортить работу и подвергнуть обоих риску. Нет, исключительно личный опыт, вовсе не намек.
Или вот, например, тот случай с пересадкой тестикул. Один из представителей древнего дворянского рода добровольно согласился на эксперимент, потому что надеялся, что это позволит ему продлить свою молодость и, так сказать, увеличить шанс продолжения рода. Что сказать, его собственные железы, причем все, потом были очень полезны науке. Шеала, в принципе, сразу знала, чем все закончится. А вот в случае, когда человеческой женщине удалось пересадить…
Воспоминания превращались в образы. Это отвлекало, заставляло отрешиться. В какой-то момент удалось победить этот жуткий озноб, и образы превратились в видения, прерывистые, проникающие колючим холодом сквозь опущенные на доски босые ступни, но все же несущие облегчение.
Через несколько часов должно было стать проще.
Утро, впрочем, не стало избавлением. Болезненная передышка не избавила от двойственности сознания, не убрала боль из-под кожи, но в целом – стало немного лучше. Озноб спал, светобоязни не было, присутствие нильфгаардца казалось терпимым. Жить можно.
Как минимум от осознания того, что можно будет отвлечься на работу, и – ох уж эти мещанские радости, – прекратить вынужденную демонстрацию, могущую разве что привнести уверенности в стереотипы про образ жизни северных чародеек. Несмотря на абсолютное отсутствие вины самой Шеалы и все попытки не показываться на глаза господину дознавателю, эта демонстрация уже, кажется, вызывала вопросы.
Имперская форма неожиданно дисциплинировала, невольно отвлекая от жалостливых и деструктивных размышлений о собственном самочувствии.
– Прежде всего… почему вы решили, что дело именно в гоэтии? Были ли специфические явления после смерти энергумена? И сколько их вообще, носителей, было?

0

11

Поначалу Истредд думал, что теперь точно не уснет.  Эти сказки на ночь были такими захватывающими, что, будь они рассказаны вслух, он бы обязательно комментировал, например, спросил, что применяли, чтобы очистить кровь пострадавшего, и почему…
Но, впрочем, не стоило, и он сидел у стены, прислонившись к ней виском, внимая тому, что приходило с той стороны каменной кладки, и медленно проваливался в темноту, пока не утонул совсем.

– Были. Явления, – Кадваль поморщился, вспоминая, – позвольте, я сначала расскажу.
С утра действительно было лучше, связь больше не кололась, как новая форма, и не то, чтобы они начали привыкать, но буря немного улеглась, позволяя логически мыслить и воспринимать мир. Иначе, хороши бы были из них расследователи – к полному восторгу начальства.
К полному восторгу лично Истредда, с утра, как и обещали, вестовой доставил оба комплекта формы для госпожи де Танкарвилль, так что она имела возможность выглядеть прилично. Судя по всему, её это тоже радовало, и назаирец был искренне благодарен за то, что в своей рубашке северянку так и не увидел.
Как мало людям надо для счастья.
– В начале прошлого месяца юный граф Дершау на утреннем приеме у Императора внезапно сошел с ума и кинулся на него, рыча и капая слюной. Поверьте, если бы вы знали графа Дершау, вы бы не удивились, он от природы... неважно. Удивило то, что двоих телохранителей он разорвал буквально голыми руками, и был остановлен только усилиями дежурных чародеев, причем, между нами, они не сразу сообразили, что происходит. Демонолог – редкая зверушка где угодно. А там всё как по учебнику, запахи, исход сущности из тела, смерть носителя... хм. Смерть, впрочем... я покажу вам позже, после завтрака как раз отправимся посмотреть.
В свете солнечных лучей, заливающих несколько заброшенную кухню, их беседа выглядела бы даже очаровательно. Составленный назаирцем с утра чай оглушительно пах лекарственными травами и должен был поднять на ноги мертвеца – именно такого, каким он себя сейчас и ощущал.
В присутствии чародейки явно были плюсы. В одиночестве Истредд ни за что не стал бы заботиться даже о каком-то подобии завтрака, потому что отвечать только за себя было, как водится, легче – и наплевать на себя тоже. Сунул с утра голову в ведро с холодной водой, и вот оно, счастье.
– Затем, – монотонно продолжал он, вручая госпоже Шеале единственную в доме приличную тарелку с хлебом и сыром, – в какой-то момент то же самое случилось уже с телохранителями, и один мой коллега на этом кончился. Его Величество, конечно, не пострадал, мы получили небольшую передышку, в течение которой время от времени находили следы ритуалов в самых неожиданных местах, а затем начальник дворцовой канцелярии, господин Дыффин аэп Ллиу, пообедал, закончил несколько писем – в последнем потом нашли совершенно несусветную писанину – встал из-за стола, разбил окно и насадил себя горлом на осколок стекла, торчащий из рамы. То, что из него вышло, загадило весь кабинет фаршем из его кишок и их содержимого, и затем пропало. В течение месяца мы выявили несколько хм... одержимых? А соль в том, что они даже не знали, что одержимы. И двоих потеряли, потому что при попытке экзорцизма, оно уничтожает носителя. Кое-кто из них – персона весьма влиятельная, и сейчас их держат в тюрьме, придумав им незначительные преступления, от которых, в случае чего, легко отмыться. А мои коллеги ходят и проверяют всех, кого только можно, но это бессмысленно, у меня вообще возникло ощущение, что он каким-то образом заставляет одержимых проводить ритуалы – не спрашивайте, как это возможно, я сам понятия не имею.

0

12

Тонус. Рвение.
Этого не было. Вопреки всем обещаниям, было только стойкое намерение к вечеру попросить – нет, потребовать – целый флакон первоклассного снотворного. Она была привычна не спать по ночам, или спать в скверном положении – ну да, это частенько происходило за рабочим столом, – но в текущих обстоятельствах это было риском. Днём могут потребоваться все душевные силы, которые, как известно, ничем иным, кроме сна, еды и интересной работы, смешанных в оптимальных концентрациях, не восстанавливаются.
Одна треть этой чудесной смеси маячила на горизонте холостяцкой кухни господина дознавателя, вторая – в качестве деловой беседы, у обоих участников выходящей явно лучше решения бытовых проблем, вполне себе заставляла отрешаться от никуда не девающихся ментальных неприятностей. Нильфгаардский чародей, забывшись и увлекшись делами, вдобавок спрятал свои иголки, и это было просто отлично.
– Немудрено, что никто ничего не понял. В Риссберге в сорок первом с этой задачей не справились восемнадцать магистров, притом даже за несколько месяцев. Вы слишком многого от себя хотите, присутствие демона невозможно определить моментально, особенно если не знать, где и что искать. Покажете потом мне эти ваши учебники.
Шеала демонологом, конечно, тоже не была. Мало того, когда в Риссберге началась мода на гоэтию – произошло это, конечно, задолго до сорок первого, – она эту моду, как и все остальные, проигнорировала. Но привычка знать всё и про всех сейчас служила хорошую службу.
– Для призыва демона много умений не нужно. – продолжила чародейка. За разговором, неожиданно увлекательным, она и вовсе не чувствовала вкуса еды, та была – и хорошо. –  Не знаю, какие порядки тут у вас, но на севере легко можно купить на черном рынке пару томов по гоэтии и готово, призывай сколько хочешь и где хочешь – это бы объяснило следы ритуалов, но не их появление как таковое, в подобных-то количествах. Совсем другой вопрос в последующем выживании призывающего, и, мало того, удержании демона. Причем удержании длительном, если всё то, о чем вы говорите, правда, – длительном и многократном. Для обуздания нужна большая сила воли, изощренность разума. Тренировки. И если, допустим, в этической квалификации начальника дворцовой канцелярии сомневаться не приходится, то чем объяснить чародейскую силу воли у обыкновенного телохранителя? Только не говорите мне, что они все получили первоклассное академическое образование, у нас далеко не у всех магистров-то получалось. Нет, здесь что-то другое. Кто-то напрямую руководит их сознанием в момент призыва, – если взять вашу теорию про самостоятельное проведение ритуала за рабочую – иначе ничего бы не вышло. Если бы удалось поймать этот момент, влезть подчиненному будущему энергумену в голову и выйти на самого чародея… – Шеала задумалась, поджав губы, – это рискованно, конечно, можно повредиться рассудком.
Но, учитывая ментальный поводок – он в таком случае даже к лучшему, – один другого вытащит. Или не вытащит, – это, конечно, зависело от полученных сведений. Шеала бы, в общем-то, предпочла, чтобы туда лез господин дознаватель, вот только умел ли он?
– Я поначалу планировала осмотреть мертвых, может даже поспрашивать их, но мертвые подождут. А что случится с живыми… Случиться-то может в любой момент, если он узнает про их арест, они перестанут быть ему нужны. Пленников вообще допрашивали, и если да, то как? Ваши псионики с ними работали? У них, гхм, отличная квалификация.
Воспоминания о телепатическом допросе невольно вызвали волну холодных мурашек у хребта. Впрочем, Шеала предпочитала забить вообще все воспоминания о периоде заточения куда поглубже, в самые низы памяти, и больше никогда к ним не обращаться. Какой позор. Сейчас, в бледном свете пробивающегося сквозь стекла утреннего солнца, вчерашнее состояние казалось чем-то невороятно неприятным. Даже на фоне сегодняшнего.
– И, опять-таки, если взять вашу гипотезу за рабочую, то он должен был как минимум один раз повстречаться со всеми носителями. И не просто повстречаться, а вступить в контакт, достаточно длительный для того, чтобы суметь передать приказ и сформировать программу. А после этого, вероятно, стереть память об инциденте. Правда я, не будучи специалистом, не могу гарантировать, возможно ли разыскать следы подобного вмешательства, даже если знать, что искать. Но логика мне подсказывает, что там, где не срабатывает магия, сработают ваши тайные службы, - в их квалификации сомневаться тоже не приходится – так что если этим еще не занялись, то стоит проследить все передвижения этих людей за месяц. Должны быть совпадения, возможно таким образом нам удастся выяснить область, в которой он охотится на своих жертв.
Исследования во всех областях – это так просто. Какая разница, речь идет о неуловимом синапсе, или о демонологе-убийце?
– Я готова, можно выходить. И, раз уж речь зашла о работе магии, вы здесь не носите никакого оружия? Мне кажется, оно может понадобиться. По крайней мере, от нас этого вряд ли ждут.

0

13

– Мы знали, где и что искать, – нудно заметил Кадваль, отставляя в сторону чашку, – и знали, как. Толку с того – это город Золотых башен, это императорский дворец, масштабы таковы, что... ну, вы понимаете сами.
Он запнулся и воззрился на северянку – в какой-то момент назаирцу показалось, будто она издевается, но нет, не издевалась, узы не оставляли в этом никаких сомнений, да и тот факт, что фраза была сказано вскользь, однако...
– То есть, вы хотите сказать, – недоверчиво переспросил Истредд, – что у вас там кто-то рискует просто брать и вызывать демонов, не изучив теорию? Просто берет и осуществляет инвокацию по... карманному руководству? Но как... о, черт.
Дознаватель развел ладони в стороны – между ними с хлопком зависли две книги в переплете с печатями библиотеки Академии.
Теоретически, их даже нельзя было выносить из ее стен. Практически – никто не помнил.
– Вот, – сказал он, бросая на стол обе, – "Общая теория призыва" с приложениями, "Ard Goetia и построение печатей" для последнего курса. Из тех времен, когда это еще не запретили ни практиковать, ни преподавать, и слишком многим не пришлось срочно менять квалификацию. Только, видите ли, в чем проблема – мы здесь следуем иной традиции. Я не могу разобрать ни одной печати, я не понимаю, что за ритуалы, для меня это выглядит полной дичью, как и для любого другого, кто учился и практиковал здесь, а не на Севере. Понимаете? Что касается ритуалов – нет, он не заставляет их призывать демонов. Он заставляет одержимых проводить какие-то ритуалы в стенах дворца. Предположительно, заставляет. Невыясненного толка ритуалы. В общем, я был бы рад, если бы оказалось, что это всего лишь издевательская писанина на каком-нибудь из ваших варварских северных языков.
Из воцарившейся неловкой паузы выросло не менее неловкое:
– Прошу прощения, магистр де Танкарвилль. Я не хотел вас обидеть. Давайте отправимся уже, и я дорасскажу по дороге. Но... да, оружие. Вам полагается.
Отдавая чародейке пояс с ножнами и ритуальным ножом – то есть, заточен и сбалансирован он был совершенно не ритуально, назаирец так же занудно, как обычно, пояснил:
– Вы на это время как бы на службе. Со всеми причитающимися, и, не поверите, даже жалованием. Потому что официально того, что с вами сейчас происходит, не существует. Я, наверное, должен сказать "добро пожаловать, коллега", но простите, не тянет на шутки.

Столица – одно слово, вмещающее тысячи других. Столицу Кадваль любил вопреки всем правдивым слухам о своей тяжелой нелюдимости: и пеструю толпу, и оживленную торговлю, и даже летнюю жару, от которой спрятаться бы в тень, но через пару часов это станет совершенно бессмысленной затеей. Густая смесь ароматов – в том числе и очень сомнительных – обычно вызывала у него очередной приступ головной боли, но сейчас только восхищение, потому что отвлекала. Как и беседы о деле с человеком, который Истредда – надо же – понимал.
– Арестованных допрашивали, конечно. Сами они ничего не знают и ничего особенного не помнят, говорят правду, попытка же проникнуть глубже в их сознание лишила разума попытавшихся. Навсегда лишила. Так что пока мы несем потери, – назаирец вспомнил, как передернуло чародейку от воспоминание о допросе, и поежился сам. Приятного в этом, что уж там, мало, – а вот что касается перемещений... Эта зараза засела где-то во дворце. Единственное место, где все они бывали регулярно, пересекались друг с другом, и где, собственно, всё происходит. Он у нас под носом. И, судя по количеству одержимых, демон у него во власти совсем не один.
Она была нужна и, наверняка, понимала насколько – прочесть пентакли, объяснить, как это сделано, и зачем, направить Силу: ох уж эта разница магических традиций, вдруг сделавшая их беспомощными перед затаившимся врагом. Оно и понятно, когда на поле боя насмерть сходятся шторма и ураганы, о тонкостях не думает никто.
Но ловушки, как обычно, таятся там, где их не ждут.
– Пожалуй, мы можем попробовать провести допрос вдвоем, – Кадваль тоже думал об этом. О надежде вытащить второго за серебряный поводок, только вот получится ли? Только... – Вскрытие подождет. Следы "ритуалов" тоже, мы законсервировали пару мест для дальнейшего изучения. Вы готовы?
Он старался не отвлекаться. Не наблюдать за тем, как пленница реагирует на этот город, за который, при случае, вполне собирался обидеться – на розы, на специи, на оливковые ветви и гроздья глициний. На блеск золотых башен вдали.
И, конечно, на то, как расступаются люди, завидев их форму.
Было всё так же неловко.
– И вот еще, госпожа Шеала. Чтобы до конца прояснить нюансы нашего положения, – назаирец предпочел бы смотреть в сторону, но взгляд в упор, согласно древней традиции всех конфликтов, показывал готовность как к диалогу, так и к драке, – я был бы благодарен, если бы вы обозначали свои намерения словесно. Если вам нужно будет отойти, или вы захотите есть, или устали, я не всегда разбираю, чье это ощущение, будет проще. Дальше...
Он вздохнул. Наверное, стоит.
– Если вы почувствуете что-то... странное... с моей стороны, просто помните, что я не позволю себе ничего, о чем могли бы... свидетельствовать эти эмоции. Вы очень... привлекательны, и это не может не вызвать... определенных реакций.
Великое Солнце, ну и формулировки.
Однако, момент тоже следовало уточнить. Во избежание.

– Дервина аэп Маура в допросную камеру.
Конвойный вытянулся перед двумя дознавателями и, напоследок полоснув чародейку удивленным взглядом, ушел прочь – очень быстро, впрочем.
– Вы готовы?
В полутьме колючее присутствие Шеалы де Танкарвилль было почему-то даже умиротворяющим. Очень, очень долго он ни с кем не стоял плечом к плечу.

0

14

– Книги оставим на вечер. В качестве сказки на ночь. – решила Шеала, осторожно огладив корешки. Дело и вправду не ждало, в отличие от чтения. Тем более, судя по тому, что рассказал дознаватель, ничего интересного – ох нет, не так, интересного и относящегося к делу, – она на этих страницах не обнаружит.
В столице было очень тепло. Если не сказать – пекуче. Впрочем, шумные душные улицы на порядок предпочтительнее, чем холодное заточение в неуютных подвалах магической разведки. Даже запах навоза, поэтично смешивающийся с ароматами роз и раскаленного песка, сейчас казался чем-то вроде торжественной кантаты свободе. А уж тщательно отводимые взгляды так и вовсе почти льстили. Что уж там, лучше так, чем наоборот.
– За применением запрещенных разделов одно время тщательно следил Капитул. Но чаще всего они справлялись с этим и сами. Знаете, у нас даже пословица была – чем больше демонологов, тем меньше демонологов. Некромантическая и гоэтическая литература на черном рынке вполне доступна, потому что дело происходит так – демонолог вызывает демона, демонолог умирает, его книги потом кто-то находит, продает следующему демонологу за бесценок, и всё повторяется по кругу. Саморегуляция, скорее всего поэтому их никто и не изымал.
Шеала не скрывала своего скепсиса относительно гоэтии в целом и ситуации с книгами в частности.
– Чаще всего всё заканчивается на этапе неправильного начертания печати. Нет, демон появляется, гоэт от счастья утрачивает бдительность, и в этот самый момент демон находит разрыв в линии… – она вдруг замолчала, почувствовав, как в голову скользкой змеей приползла неприятная мысль. – Господин Кадваль, я, конечно, снова могу ошибаться относительно энергуменов, но советую вам – исключительно ради очистки совести – внимательно и очень точно нанести на карту дворца места проведения ритуалов. Возможно, в них есть – или со временем появится – скрытая система. Если я ошиблась – это будет прекрасно.
На мгновение ей представилась огромнейшая печать, охватывающая весь дворец, и это выглядело… удручающе. Даже с точки зрения северянки. Нет, лучше пусть это так и останется глупой теорией. Варварской.
Нильфгаардец оказался очень мил в своем желании не допустить бестактности в беседе. И, как и всякий, терзаемый подобными намерениями, шагал из ямы в яму. Шеала едва удержалась от желания отвести взгляд, неловкие разговоры не были её коньком. Но – приходилось соответствовать.
– Понимаю. Красота чародейки – вопрос престижа профессии. Нас такими делают специально. Дабы одним своим видом вызывали восхищение, вожделение и зависть. Видите, отлично работает. Если вам будет сложно…
Она почувствовала себя адепткой, которой предстояло впервые сообщить пациенту о наличии у того сифилиса в последней стадии.
– …обозначьте это словесно, у меня есть несколько подходящих заклинаний.
Видят все боги, беседовать о делах у них получалось явно лучше. Что же, это по крайней мере гарантировало определенные надежды на совместный допрос.
Пока господина Дервина аэп Маура конвоировали в допросную камеру, Шеала, в свою очередь, решила тоже уточнить некоторые моменты.
– Хочу еще раз предупредить – я никогда не занималась гоэтией, даже не пробовала. Могу не знать каких-либо практических нюансов, но с теорией ознакомлена в достаточной мере – в свое время это было условием для работы определенных подразделений в Риссберге. Относительно же ментальных вмешательств… – она замолкла, подбирая корректные слова, – скажем так, у меня достаточный опыт по вскрытию чужих сознаний, но, э-э, подопытные чаще всего оставались слегка… недовольны ощущениями. Поэтому, пожалуйста, трезво оцените силы нас обоих и делегируйте позицию ведущего тому, кто больше подходит на эту роль.
У господина дознавателя наверняка были еще не афишированные методы воздействия на подчиненную, и это, как она надеялась, могло послужить достаточной гарантией объективности подобной оценки и решения в целом.
Дервин аэп Маур выглядел плохо. Чародейка его очень хорошо понимала – но не могла практично не отметить тот факт, что после заточения ослабевшее сознание крайне положительно реагирует на попытки вмешательства.
– Давайте приступать. Дополнительно я буду высматривать всё, что имеет отношение к нашему варварскому Северу – думаю, даже косвенные упоминания могут стать неплохой зацепкой. Если тот, кого мы ищем, является моим коллегой по Риссбергу, его стиль будет узнаваемым даже в ничего не значащих мелочах.

0

15

Варварская теория госпожи де Танкарвилль была, скажем... отвратительна и невыносима. И еще обидна – потому что ему это в голову не пришло, а когда пришло – то неприятно замутило, и здесь не спасла даже крайняя неловкость, в которую они оба впали, отступив от делового разговора буквально на две реплики.
Нет, вы только посмотрите, зелья у нее есть.
Истредд основательно обиделся, как последний юнец, и отошел только к моменту допроса.

– Ничего, – сдержанно улыбнулся он, – нужна как раз теория. С практикой в этом смысле, к счастью, у меня пока всё в порядке.
И вынужденная переквалификация ничего не изменила, кроме статуса – само по себе это было плохо, но Кадваль предпочитал лишний раз не вспоминать, неизменно удивляясь одному – как филигранно начальник умел использовать то, что официально не существует: его, северянку, их новые украшения...
– А вот что касается телепатии, боюсь, вести допрос лучше вам. У меня другая специализация.
То есть, да, Истредд проводил допросы. Довольно часто. И "неприятные ощущения", которыми повинилась тут магистр де Танкарвилль, показались бы допрашиваемому наслаждением из наслаждений, потому как назаирец терпеть не мог лезть кому-то в голову, чтобы оттуда что-то достать – предпочитал, чтобы сами выложили.
Всё это он без удовольствия показал северянке ровно настолько, чтобы это выглядело, как извинения, а не как неуместное хвастовство.
– Зато, – добавил Кадваль, – мне будет проще вас держать.
Ну потому что держать людей вообще проще.
Дервин аэп Маур смотрел испуганно, и рот его, слегка кривящийся в нервном тике, выдавал крайнее моральное истощение – для тех, кто не знал, куда смотреть. А еще он выдавал одержимость, в числе прочих признаков. Дервин аэп Маур сидел, прикованный к стулу, в центре пентакля, не нарисованного, но выбитого на полу: допросная комната была одной из старейших в этих подземельях, и, хотя обычно этот миленький узор воспринимался всего лишь, как часть интерьера, сейчас явно был не тот случай.
– Если он вырвется, то печать его поймает. Правда, боюсь, тут же уничтожит, – рассеянно пояснил Кадваль, жестом завершая заклинание. Линии загорелись серебром, мигнули и медленно угасли – для всех, кто видел только обычным зрением.
Дервин аэп Маур даже не умолял, то ли потому, что сломался, а то ли потому, что тварь внутри него не давала это сделать.
Чародей аккуратно запечатал дверь и закатал рукава, глядя на северянку почему-то с улыбкой:
– Я держу.
Татуированные линии на соединенных ладонях загорелись тем же серебром: в ее глаза было очень легко ухнуть с головой, чтобы изнутри прорастать четкой структурой заклятий – поддерживающих, усиливающих, готовых, чуть что, выдернуть назад, будто рыбу на крючке. Это было трудно, почти больно, это царапало и злило, и, кажется, в какой-то момент он потерял осторожность и стал почти что груб – хватит, прекратите сопротивляться, так надо. Почти насилие. И слияние тоже – почти, то самое, когда никто из двоих этого не хочет.
Но он держал, каким бы ни был извращенным этот союз Силы, чтобы достроить сеть и выдохнуть:
– Можно.

0

16

Уж лучше бы господин дознаватель сделал… Потому что то, что происходило сейчас, было на порядок болезненнее – без подготовки принимать в себя чужую Силу, совершенно непривычный ритм заклинаний, незнакомые структуры оказалось чистой воды насилием над собственным сознанием. Словом, не сопротивляться было очень сложно. Но что она, магистр де Танкарвилль, могла сделать – уже согласившись на предприятие? Только попытаться расслабиться, совершить глубокий вдох, разжать побелевшие от напряжения пальцы и вернуть подобающее моменту лицо.
Тогда у него получилось, и хотя болезненность никуда не пропала, а заклятие при каждом движении разума покалывало свое слишком тесное вместилище, Шеала чувствовала себя… терпимо. Увереннее. Казалось бы, то, что продемонстрировал господин дознаватель, должно было вселить ровно противоположные чувства – но нет, пока этот человек находится на одной с ней стороне, у них есть какие-то шансы действительно докопаться до правды.
Чудовищам выгодно держаться друг друга. Как бы это ни было иногда неприятно.
– Хорошо. Держите.
Она никогда не имела дела с демонами. Не потому, что не могла, и не совсем потому, что все её коллеги буквально грезили о той власти и тех знаниях, которые они могли принести со своих планов, что, будем честны, сильно отвращало. Просто – считала, что ей с демонами нечего делить. Не стоит любить власть настолько, чтобы попасться ей – и демону, щедро её обещающему, – в рабство. Сейчас это могло стать гарантией того, что сущность, заключенная внутри, потратит прилично усилий, чтобы разыскать то, за что сможет её поймать и попытаться подчинить. Поэтому перспектива отправиться внутрь господина Дервина аэп Маура почти что не пугала.
Ну здравствуй, милый мальчик.
Наверху лежали смутные, смазанные воспоминания о заключении. Слишком – энергумен плохо воспринимал действительность, действовал и мыслил скорее механически. Мышечная память, только в отношении ментальности. Сущность, засевшая в нём, затаилась, но, подчинив носителя своей воле слишком сильно, не смогла спрятаться окончательно. Они посмотрели друг на друга – Шеала и демон, и, видимо, с одинаковым содроганием решили ближайшую минуту сделать вид, что ничего не заметили.
Точнее Шеала сделала вид, а сущность окружила её, подрагивая и нависнув в нерешительности. Тоже сканируя.
Эта минута дала чародейке возможность проникнуть глубже, слой за слоем, особо уже не церемонясь. Ничего не значащие воспоминания, страхи и чаяния обычного человека, приближенного ко двору, желание пробиться ближе к солнцу, деньги, Великое Солнце, торжественный прием, слава Императору, деньги.
Из опущенного уголка рта господина Дервина аэп Маура, окончательно утратившего сейчас даже остатки осознанности во взгляде, на грязный воротник потекла тонкая струйка слюны. С наслаждениями, словом, тоже как-то не вышло.
Глубже.
Она так и не поняла, что послужило триггером – позже, если выкарабкается, придется снова вступить в нечестивый союз с господином дознавателем и вдвоем просмотреть этот фрагмент воспоминаний, очень внимательно, каждый с точки зрения собственных знаний и опыта. Но сейчас об этом думалось плохо.
Её накрыло исподволь, но очень сильно, почти сладко и маняще – обещая, разумеется, освобождение от того, что ей настолько не нравилось. Избавление от подчинения и всяческих поводков, от жестокого Юга с его уж поистине варварскими, как бы это не отрицалось, привычками. Обещало Север, весь, целиком.
«Нет, неинтересно»
Юг?
Весь этот Юг, вместе с их Академией, незнакомой магией и уймой книг, с их прекрасной организацией и дисциплинированностью, и все эти господа маги-дознаватели – по струнке, внемлющие каждому…
Наверное, со стороны это выглядело забавно. Но объективность самокритики куда-то исчезла.

0

17

Заранее извиняясь, он еще не совсем понимал, за что, хотя стоило бы предвидеть. Внешнее – да, значит много, но для тех, основа чьей жизни – магия, судьба готовила иные ловушки, и прямо сейчас они вдвоем весело шагали по капканам.
Кадваль, сплетя пальцы в замок намертво, и так же намертво вцепившись в собственные заклинания, познавал, что так привлекает насильников – в этой поддержке, тут же превратившейся в войну – смять, сломать, подчинить, потому что иначе не выходит, не получается, и при этом не выпускать из рук. И эта безумная, нечестивая, извращенная нежность зверя к сопротивляющейся жертве.
Жертве, которая явно не выдерживала сражаться на два фронта, и которая так сопротивлялась ему, что забыла, кто здесь настоящий враг.
Хотя...
Отголосками её желания – почти физического – затянуло внутренне зрение. Золотой пеленой сладких обещаний, для северянки явственно непривычных, и которые Кадваль на своем веку уже научился распознавать сразу, а потому всё так же зло рванул в сторону демонические иллюзии, как рвут одежду, не спасения ради, а чтобы...
Ах ты ж.
Назаирец был бы рад списать это на всё те же демонические иллюзии, но не стоило себя обманывать.
А теперь тянуть вверх, как рыбу в сети, прочь из чужого сознания, испорченного, сломанного, из болотной глубины, наверх. Но сеть, которая должна была быть осторожной и успокаивающей, рвется, трещит, и пойманный ей рассудок бьется, разрывая нити, ранит своей чуждостью, непонятной формой магии, неочевидными связями. Продолжает слепо сражаться.
А следом за ним из болота поднимается это.
Хищная тварь учуяла двоих и идет забрать обоих: теперь южанину придется сражаться на два фронта, но что уж там, он умеет.
Из носа медленно стекает первая капля крови. Здесь, на физическом плане, тихо, слышно только дыхание и монотонное мычание господина аэп Маура.
Изыди. У тебя нет власти здесь. Изыди.
Здесь должна быть холодная воля, которую в себе так долго воспитывают все, кто с этим связался, но ее нет. Есть чистая, ослепляющая, ярко-алая злоба.
Моё. Это моё.
То есть...
Изыди. У тебя нет власти здесь.

Оно смеется, отрицая сказанное, и тянется к израненному сетью сознанию, у которого сейчас и имени-то нет, и которое Кадваль приберегает для себя, чтобы самому
– сломать, подчинить, смять -
Моё. Это моё.
Изыди, у тебя нет здесь...
Изыди, у тебя нет власти надо мной. У тебя нет власти надо мной. У тебя нет...
У тебя и самого над собой власти нет.

Назаирец не тратит время на ответы. Это больше не сеть, это крючок, не из тех, кто рыболовные, острый, злой крюк гарпуна, дергающий северянку вверх, обратно в себя, наружу.
Арестованный пускает изо рта белую пену, корчится в припадке. Свернувшийся в узел Кадваль безуспешно пытается скрыть последствия своих экзерсисов, но окровавленное лицо не скроешь, и он злобно шипит, сам не в силах полностью вернуть себе душевное равновесие.
Моё.
– Насколько вы не в порядке, магистр де Танкарвилль? – очень спокойный вопрос. Кадвалю кажется, что всё в порядке, но один взгляд в темные холодные глаза – и почти жажда.
Изыди. У тебя нет власти надо мной.

0

18

Что же, теперь стало понятно, почему дознаватели сходили с ума. Видения, обещаемые демоном, были слишком затягивающими и реалистичными, стервец знал, чем и как подцепить душу, которая наклонилась над этим его черным колодцем обещаний, подцепить и дернуть вниз, вглубь и в себя, чтобы взамен проникнуть и завладеть сознанием подчинившегося человека полностью и бесповоротно, изломать его, и, хохоча, завязать в узел.
И у него бы наверняка получилось, если бы не тот факт, что внутри неё уже кто-то был. Кто-то, кто совершенно не желал делить это её подчинение с кем-либо еще, без зазрения совести выдирая из многообещающей теплоты демонического присутствия, и распиная посреди этой перемежаемой серебряными вспышками черноты. Обманчивая мягкость золотистых обещаний отсюда уже казалась ничуть не лучше, хоть грубый рывок и был настолько сильным, что впору было кричать.
От агонии.
От проникновения.
От… воли?
Алая волна утопила её, обожгла тем невыносимым холодом, что, как говорят священники, таится где-то на самом дне того места, куда отправляются после смерти такие как они. Это было еще больнее, но – несусветное безумие – мука отрезвляет, вынуждает вспомнить, заставляет вцепиться в своего палача так сильно, как только возможно, поддаваясь и ответно проникая внутрь – тоже до крови и до боли.
Продолжай, серебряный господин, я выдержу.

Снаружи, в звенящей тишине, тяжело, конвульсивно и резко, дышал одержимый. Его всё еще потряхивало. Где-то в соседней части подземелья, капала вода. Очень тихо, но каждая капля отзывалась в виске неприятной пульсацией. За возвращение в себя пришлось заплатить очередной сенсорной перегрузкой и совершенно чудовищным спазмом. Впрочем, не самая высокая цена – за то, что она совершила ошибку, могущую стоить жизни.
Было в этом всём что-то еще. Что-то жуткое, о чем она предпочла не думать вовсе. Потому что жуткого в этом было ровно то, что…
Этот поводок, не просто стянувший, но еще и связавший, был настоящей ловушкой. Бороться с кем-то было не так уж сложно, а вот бороться с собой, не зная, истинно ли то, что там, внутри, происходит, или это наваждение и всего лишь эхо произошедшего – было дьявольски сложно.
Прижав ладони к лицу – даже тренированному рассудку сложно отвязаться от настолько сильных ощущений, – чародейка с трудом отозвалась:
– Терпимо. Я справлюсь, и вы тоже справитесь. Оно ведь… отвязалось от нас?
Возвращаться в то, что происходило мгновение назад, совершенно не хочется. Не только из-за демона, впрочем, но лучшим решением в текущей ситуации будет – хотя бы попытка успокоить дыхание и дрожь в пальцах. Возвращение к работе.
Видят все боги, хотелось просто сделать вид, что ничего не произошло. Но кровь на лице господина дознавателя вкупе с изрядно пошатнувшимся ментальным фоном – одним на двоих, вот же дьявол, – не дает ни забыть, ни сделать вид. Потому что она не знает, чье же это чувство вины, только её, или же общее.
Ловушка, насколько же чудовищная ловушка.
– Цель оправдывает средства, господин Кадваль. Для первого раза, полагаю, вышло неплохо. По крайней мере мы остались в здравом рассудке. – оценивающе посмотрев на Дервина аэп Маура, она поправилась: – оба. Думаю, стоит немного передохнуть и постараться рассмотреть, что же заставило эту тварь среагировать.
Положительные стороны – стоило постараться мыслить рационально, то есть от противного –  после всего произошедшего, тоже были. По крайней мере, эта мощная телепатия теперь, когда было с чем сравнивать, казалась вовсе не болезненной.

0

19

– Ну... если это можно так назвать, – Истредд устало закрыл глаза. Хотелось то же, что вчера – заползти в темный угол и там издохнуть, то ли от этой слабости, накатившей сразу по окончании допроса – если теперь это можно было бы так назвать – то ли от этой всепоглощающей вины, густо замешанной на не менее всепоглощающем...
Впрочем, хорошо, что он успел размазать кровь по всей физиономии, потому что краснел назаирец, как все белокожие блондины, за доли секунды. А хотя, какая чертова разница? Зрение тут уже никого не интересовало.
– Я с вами с ума сойду, золотая госпожа, – тоскливо сказал он в потолок, – вернее, чем с демонами. Сейчас мы умоемся, придем в себя, разметим план дворца и построек, чтобы от всего этого отдохнуть, а потом можно будет попытаться пересмотреть наши неверные решения. Если уж вы считаете, что на сегодня нам недостаточно душевных потрясений.
Он вот считал, что ему на всю жизнь достаточно. Но работу надо было выполнять.
Гадость, гадость, какая гадость – твердил рассудок.
То, что под ним пряталось, хотело только одного – повторить, и от новой волны этой странной смеси эмоций (может, следовало молиться о том, чтобы не общих?) Кадваля спас только стук в дверь.
Он встал с каменного пола. Три шага по стене, засов, отодвинутый не с первого раза, рядовой за дверью старательно сохраняет каменное выражение лица, но ему это явственно удается плохо, и почему-то кажется, что дело вовсе не в картине, которая ему предстала.
– Госпожа вдовствующая графиня ван Гельдерн желает вас видеть, – в нарушение всех уставов продекламировал караульный.
Раздавшийся в тишине хлопок впечатавшейся в лицо ладони обозначил отношение к этому факту Истредда.

Ее сиятельство, если бы она выглядела на свои годы, должна была уже пару десятков лет, как проводить светские рауты с могильными червями, причем по причине весьма преклонных лет. Но любой, кто рискнул бы на это намекать, имел неиллюзорные шансы повстречаться с червями сам, а ее сиятельство была вечно молода и прекрасна, кокетливо замечая, что в ее-то годы...
В ее-то годы она выглядела на сорок с небольшим, высокий воротник черного платья закалывала брошью с метиннскими опалами, и руки у нее были примерно так же белы, как кружева манжетов. Может, потому что время от времени ее сиятельство отдыхала в Туссенте, а там-то, известно, рукой подать до Севера и кое-каких эликсиров, на которые у нее были средства всегда, с тех пор, как Моорис ван Гельдерн сошел с ума настолько, чтобы взять в жены не просто чародейку, но чародейку с...
Интересной особенностью.
Сейчас она сидела, закинув ногу на ногу, и нетерпеливо барабанила по подлокотнику кончиками по-северному длинных ногтей – Кадваль иногда был готов поклясться, что заточенных.
– Наконец-то! Где тебя носят лешие? Что с твоим лицом? – назаирец попытался выстоять под градом вопросов, но получилось только отступить на один шаг, а не на три и захлопнуть между ними дверь, – кто эта девочка... И какого черта? Что это на вас надето, молодые люди? Кадваль, ты опять занимался этим?
– Прошу тебя, остановись, – он как закрыл лицо рукой, так и не смог с этим жестом расстаться, но инстинктивно пытался встать между гостьей и пленницей, – ты могла бы помедленнее спрашивать?
– Не язви мне! Приходит, похожий на черта, приводит женщину на поводке, весь воняет демонами, и еще ставит мне условия! Как ты разговариваешь с матерью?
Нет, все-таки неприятно признавать, что интересной особенностью являешься ты.
Истредд флегматично пытался оттереть с щеки засохшие чешуйки крови.
– Мама, это госпожа Шеала де Танкарвилль, наш новый консультант по северной магии...
– Ну да, консультант. На поводке. Жалование чем выдаете, плетями?
– Мама. Магистр де Танкарвилль – Лливедд ферх Моора Гельдерн...
– Дорогая, – с чувством сказала Лливед, – наконец-то мне будет, с кем поговорить!

0

20

Шеала поглядывала на госпожу вдовствующую графиню ван Гельдерн с любопытством. В её присутствии следовало, пожалуй, невольно выровнять спину, пригладить волосы и поднять подбородок, до сотой доли дюйма выдерживая соответствующее его положение, требующееся от женщины достаточно благородного статуса.
Пусть и на поводке, сейчас это было не более чем ничего не значащей условностью. Собравшееся общество, так сказать, требовало.
Вообще говоря, оно довольно много требовало, вполне очевидно что у госпожи графини были совершенно особенные привилегии. Словом, незнакомый Юг на поверку оказался тем же самым старым добрым Севером, просто прикрытым красивой форменной иллюзией дисциплины, порядка, подчиненности идее и всеобщего равенства. Тем не менее, за одну только свою сокрушающую все стены позицию госпожа ван Гельдерн была достойна уважения. Вдобавок, графиня выглядела… так, едва ли чуточку постарше своего сына. Была не по-южному яркой, чем, опять-таки, привносила приятное разнообразие в  этот мир бледных служак.
То есть, вполне очевидно, была того же бесовского племени, что и сама Шеала.

Нет, ну надо же, какая разительная перемена. Дознавателя было почти что жалко, но его выражение лица – и моральное состояние в целом – ковирскую чародейку совершенно бессовестно веселило.  Настолько, что она даже простила госпоже графине пассаж про «девочку» – хоть и идентификация возрастной разницы всех присутствующих начала вызывать определенные затруднения, Шеала совершенно точно была уверена, что девочек здесь не было.
Нет, совершенно точно, факт того, что её собственные родичи уже лет… шестьдесят уже, пожалуй, грызлись исключительно посмертно и в пределах родового склепа, не мог не радовать. Как и то, что чародейка в её роду, по факту, была только одна. Потому что подобных отношений, еще и тянущихся множество десятилетий, она бы не выдержала, её маменька тоже была тем еще чудовищем.
Господин дознаватель, всего половину часа назад хладнокровно проводивший совершенно бесчеловечные опыты с демонами, людьми и собственным стальным сознанием, сейчас, кажется, желал только малодушно сбежать. Госпожа графиня явственно не собиралась давать ему и тени шанса на подобный милосердный выход.
Забавнейшее семейство. Лливедд ван Гельдерн, судя по своему положению тут, да и по тому, как бледнели при одном только упоминании её имени местные служащие, была, по меньшей мере, шефом подразделения, притом не самого последнего звена. А если уже размышлять о крайностях… Шеале она почему-то живо представилась, к примеру, Госпожой Главой Тайной Полиции лично его императорского величества. Или, допустим, Госпожой Верховным Дознавателем, держащей под каблуком не только сына-демонолога, но и добрую половину важных государственных мужей.
Словом, она однозначно вызывала симпатию.
Но чародейка всё же решила вступиться за… как это корректно было бы назвать? Напарника. Не потому, что вправду считала его положение уязвленным или, допустим, несправедливым – пусть разбираются сами, – но нестабильный и поврежденный ментальный фон грозил обернуться для них обоих полнейшим измождением, которое означало невозможность чертить любые схемы, а уж это, в свою очередь, могло привести к совершенно излишним размышлениям о… скажем так, личном. Перспектива была волнующей – но, пожалуй, в том числе от слова «так себе». Шеала не была к этому готова.
– Не терзайте его слишком сильно, леди ван Гельдерн. У Кадваля был очень сложный… э-э, допрос.
Все вопросы относительно поводка пришлось проглотить, не зная, что позволено говорить, а что является страшной государственной тайной – про которые госпожа графиня наверняка была осведомлена, но тем не менее – однако пассаж про «опять» она решила запомнить и отложить на потом. На случай, если возникнет нужда в парировании при опасном и колком разговоре.
Но ситуация её определенно веселила. Даже несмотря на то, что спектр тем, на которые госпожа графиня могла с ней поговорить, попахивал чем-то весьма, весьма мрачным.
– Что до меня, то я рада знакомству, – этикет тут не слишком же отличается от северного? Был неиллюзорный шанс попасть впросак, – и готова поучаствовать в любой занимательной беседе. После того, как мы разберемся с делами, а господин аэп Арфел умоется. А то, право слово, неприлично, еще могут подумать, что я его избиваю.
Плетями.

0

21

– Знаю я, какие у него сложные допросы, – отмахнулась надушенным платком графиня Гельдерн, – еще с детства, когда он отрывал игрушкам конечности. Ничего не изменилось, кроме игрушек.
Чародей зажмурился, чтобы проверить, не снится ли ему кошмар.
– Очень мило с вашей стороны, но ее теперь и камнепадом не остановишь, – это должно было быть благодарностью, но звучало почему-то ядовито. Может, потому что Кадваль прозревал новые, еще более тяжелые времена в своей жизни. Нет, матушка вообще любила делать вид, что объединяется с кем угодно против сына, но интуиция подсказывала дознавателю, что здесь имеет место не "кто угодно". Неясно, что матушке надо от северянки, но явно не только сломать рассудок единственного дитя.
– Поговори мне, – погрозила госпожа Лливедд, – иди умойся, слышал?
Кадваль вышел за дверь с чувством, что одного скорпиона в своей жизни он еще мог пережить, но сразу два – это определенно слишком.
Впрочем, всё было даже немного хуже, чем он предполагал.
– Прекрасно, дорогая, – заключила Лливедд, когда дверь закрылась, – мужчины всегда немного не к месту, даже если они в целом умницы. Теперь располагайтесь поудобнее, будем знакомиться ближе.
В коридоре мерно ходил караульный – доходя до угла, он поворачивал обратно, и снова шагал мимо Кадваля. Дознаватель хотел бы в этот момент просто сидеть на полу, скрестив руки и пытаясь договориться с собственной головой, но чувство собственного достоинства, не позволяющее таких вольностей на глазах у рядового, заставляло стоять прямо.
Естественно, ни о каком "умыться" речи не шло. Вон тот поворот, до которого так старательно прогуливался охранник, для Истредда был недостижим, будто линия горизонта. Звучало, конечно, поэтично, а вот ощущалось на редкость мерзостно.
Избивает, ну?
Плетями.
Нет, оставлять без внимания этот скорпионий удар хвостом Кадваль не собирался, и план мести сформировал очень скоро.

– ...их проблема в том, что они совершенно не умеют договариваться, – задушевно рассказывала госпожа Лливедд, – ну что с них взять, мальчики.
Но, разумеется, о том, чтобы браслет снять, она и слова не сказала. Зато много спрашивала об исследованиях, о делах на севере, прошлась по этой истории с демонологом, успела обсудить придворную моду, посетовать на воротники и спросить у пленницы, как та находит дознавательскую форму. Ни даже попытки телепатии. Она так непринужденно вела разговор ни о чем, что, кажется, сама в итоге забыла, зачем его затевала, рассеянно помахивая платочком, и это было бы очень достоверно, если бы не очень светлый цепкий взгляд, который не отрывался от лица Шеалы де Танкарвилль всё это время.
– И вот он мне говорит – помилуйте, Лливедд, ваши ногти это просто неприлично! Я ему сказала, что неприлично надевать дырявую рубашку под мундир, подумаешь... У вас, на Севере, спорить могу, себе такого не позволяют, – госпожа вдовствующая графиня на миг умолкла, потом наклонилась к собеседнице и вдруг очень серьезно вполголоса сказала, – кстати, о Севере, дорогая. Я понимаю все ваши чувства сейчас, но, между нами, я бы на вашем месте возвращаться не рвалась. Считайте это добрым советом попавшей в беду коллеге. Есть вещи хуже... моего сына.
Госпожа Лливедд, женщина, чей статус нигде не был обозначен, но о котором все прекрасно были осведомлены, вышла не очень скоро. Кадваль всё так же стоял, не прислоняясь спиной к двери, и строил дьявольские планы – с их осуществлением он решил подождать, в конце концов, день – для работы, а месть, как велят законы жанра, должна вершиться под покровом ночи.
Воодушевленный этой мыслью, Кадваль даже помахал вслед матери, но та даже не обернулась. В отсутствие достойных зрителей этот спектакль не давали.
Иногда он очень жалел об отсутствии у нее законных детей, потому что жизнь тогда была бы в десять раз легче.
– Приступим? – возникший на пороге назаирец был невероятно благостен, – я уже послал за картами и отчетами. Надеюсь, она оставила вам немного здравого рассудка.

0

22

Господин дознаватель все же улучил возможность и малодушно смылся. Недалеко – двадцать шагов, – его присутствие ощущалось сквозь стену, улавливались обрывки эмоционального фона, но не больше.
Так что – вежливая улыбка, и:
– Не могу не согласиться.
Выдерживать двойной поток информации, особенно после пережитого, было сложно. В какой-то момент Шеала поняла, что беседа с леди Лливедд, в принципе, может свести её с ума побыстрее пытки молчанием, – вот прелесть, сейчас нужно было думать – но обошлось. Как-то у неё всё же вышло отрешиться от общей с господином дознавателем ментальной сферы и сосредоточиться на разговоре. Надо сказать, весьма занимательном – прежде всего тем, что в нем на первый взгляд не было ровным счетом ничего занимательного. Незначительные вещи, о которых принято беседовать при светском общении двух малознакомых людей, подпитанные схожим образом мышления, но не больше – однако цепкий светлый взгляд графини буравил похуже пыточного инструмента. В голову она, впрочем, очень вежливо не полезла. Шеала сочла это разрешением отмолчаться, по крайней мере в вопросах текущих демонических дел, понятия не имея, что этой женщине можно рассказывать, а что – нет. Конец поводка был совсем не у неё в руках, как бы графиня себя не позиционировала, и об этом вовсе не стоило забывать.
Что касалось остальных тем – госпожа ван Гельдерн была весьма неплохо осведомлена обо… всём. У них нашлись некоторые общие знакомые, некоторые общие темы интересов, и это было познавательно, в меру прохладно и достаточно располагающе. Пока речь не зашла о непосредственно Севере.
Потому что леди Лливедд также была очень хорошо осведомлена о делах неподконтрольных Империи территорий. И, судя по колкому взгляду, она прекрасно знала, кем является «женщина на поводке», и в каких делах на этом самом севере участвовала.
– Благодарю, – Шеала вежливо, одними только губами улыбнулась, – приму к сведению. 
Что же, это было весьма прозрачным предупреждением, какой бы информацией не владела госпожа графиня. Впрочем, у ковирской отшельницы было свое мнение на этот счёт, и – чем бы ни руководствовалась леди Лливедд в своих предупреждениях, – свои планы. Выбраться бы только из этих застенок Империи живьем, а дальше…
Вернувшись, господин дознаватель был невероятно, подозрительно благостен. Не иначе, задумал какую-либо гадость, и добро бы это не касалось её текущего жалования. Шеала внутренне передернулась и предпочла верить в то, что он попросту рад факту, что её сиятельство изволила закончить беседу, позабыв про материнские наставления, коих несомненно еще осталось немало. В принципе – понятно, почему.
– Не возводите напраслину, леди Лливедд была очаровательна. – искренне отозвалась чародейка. По крайней мере, беседа с госпожой графиней ощутимо сгладила впечатления от допроса, основательно так выбившего из колеи. И после этой беседы она даже стала вновь способна смотреть «коллеге» в глаза без любых посторонних мыслей. Почти.
В конечном итоге, он ведь её вытянул, да? Стоит быть благодарной. Прежде всего, за железную волю, которая, как известно, хорошим людям в большинстве случаев неподвластна. Следовательно, то, что господин аэп Арфел в душе является немного садистом, было явлением целиком и полностью нормальным и понятным. В конце концов, Шеала тоже не была хорошим человеком, и, будем честны, игрушками дело точно так же не ограничивалось. Так что, несмотря на все возникшие неловкости, они с господином дознавателем весьма схожи душевно.
Это-то и было плохо, да?
И, видят все боги, если у нее появится шанс, без насилия точно так же не обойдется.
– Наносите отметки со всей возможной точностью, выдерживая масштаб. Если там всё же есть система, если она будет похожа на что-то из того, что я видела на Севере, это быстро станет понятно. В этом случае мы, пожалуй, даже сможем приблизительно предугадать, где будут происходить следующие ритуалы. Было бы неплохо устроить засаду и поймать носителей на горячем. Если чародей в этот момент станет поддерживать с ними связь – это может стать неплохой зацепкой. Мозги мы ему не поджарим, но может удастся хотя бы дернуть за поводок.
Она и сама не знала, откуда в ней всё это взялось. Было ли виной то, что у неё в голове накрепко засел дознаватель с его крайне непростым мышлением, или же проявляли себя природные склонности к анализу и синтезу, но – занятие в чем-то начало приносить удовольствие, даже возник азарт – притом азарт хищника. Несмотря на её формальный статус жертвы обстоятельств.

0

23

Как только в море перепутанных эмоций, так непривычно накрывшем Кадваля, стал виден какой-никакой маяк, он успокоился, привел в порядок изрядно за эти сутки потрепанное логическое мышление и вернулся в более или менее пристойное расположение духа. Пристойное – не значит "отличное", но испорчено оно было вполне обычными, человеческими вещами, а не древними артефактами. Нормальная, рабочая обстановка – демоны, покушения на Императора, одержимые, гоэтия, план дворца и кипа отчетов. А так же спонтанный разнос от шефа, чтобы не забывали родину любить: видимо, он решил, что это будет вместо перерыва, поэтому где-то через два часа изучения отчетов и нанесения отметок на план пришел рассказать, как Его Величество недоволен работой дознавателей, и это, конечно, должно было работу дознавателей ускорить, но только отняло время.
Раздосадованный, но не потерявший азарта, назаирец закопался в бумаги с головой, и вот сейчас они вдвоем познавали все плюсы этого самого "поводка" в работе. Просто ничего лишнего не нужно было говорить. Вообще. Совсем. Ты не успеваешь протянуть руку, как в нее ложится нужная вещь, к тебе еще не обернулись с просьбой, а ты уже понимаешь, что нужно сделать. Потрясающе. Если бы это касалось только дела, конечно.
Если бы не проклятые двадцать шагов.
Однако, находясь в одном кабинете, по уши в схемах, об этом было совсем уж легко позабыть.
Со стороны, должно быть, выглядело жутко. То, что обычно знаменуется бурными обсуждениями, спорами, иногда летающими по комнате бумагами и дискуссиями, плавно переходящими то в философские, то на личности, происходило в полной тишине. Даже ругались они, кажется, мысленно, причем, не успевая облечь мысль в форму слова
вопрос вопрос сожаление кусок карты север
...странно...
четыре точки на карте неровной ломаной линией
отрицание раздражение
...к чертовой матери...
вопрос интерес согласие
...вина?...
На получившуюся схему они тоже смотрела молча, стоя над картой плечом к плечу и одинаковым жестом склонив набок головы. Караульный заглянул сообщить о смене, нервно сглотнул, отрапортовал, что положено, и пропал, не вдаваясь в подробности того, был ли он вообще услышан.
Густая тишина, потревоженная этим выходом, покачалась, будто вода, и снова замерла. Не проронив ни звука, Истредд передал напарнице наполненный стакан.
недоумение интерес вопрос
...пентакль?..
...замкнуть?..

неправильно странно лишние точки
не закрыть что за фигура
Неприятное давящее чувство, сродни тошноте – так они, кажется, оба понимают страх
...что можно призывать с помощью такой печати.
Кадваль не жалует вино, но пьет, бессознательно поднося стакан к губам одновременно с пленницей. Нет, можно сопротивляться этому, но зачем?
И когда в кабинет заглядывает шеф, видимо, чтобы своими глазами посмотреть – наверняка, караульный жаловался – при виде этой картины только коротко хмыкает. Одно существо в двух телах смотрит на него двумя парами глаз, а потом вспоминает об окружающем мире, и...
Союз распадается, как клубок визжащих кошек, вспомнивших о присутствии друг друга. Дознаватель ругается вслух, вспоминая весь свой обесцененный лексикон и – о, Великое Солнце, да сколько можно – в глазах у обоих плавают красные круги.
При этом почему-то очень... неудобно, и не поймешь даже сразу, почему.
– Я не понял последовательность, – говорит Кадваль, чтобы только что-то сказать, хотя это было понятно еще десять минут назад. Видимо, нужно снова возвращаться в... привычное состояние.

0

24

– Зато я все поняла. – тоже вслух произнесла чародейка, раздраженно потирая висок и едва ли не шипя. Кто знал, что разъединение будет едва ли не более болезненным, чем, собственно, единение? – И я сейчас объясню, почему эти последовательности такие странные, а линии выглядят ломаными.
Вино кажется почти что неприятным, хотя раньше она его любила. И дело вовсе не в том, что в Империи не умеют его производить, в Империи умеют всё, просто…
– Эта печать – очень старая. Из тех, что были первыми.
Консультант на поводке осторожно отставляет стакан на стол, подальше от схем и карт. Сейчас в этом помещении разлито такое моральное напряжение, что воздух едва ли не потрескивает – и ровным счетом не ощущается никаких вкусов и запахов, ни усталости, ни голода. Это всё будет потом.
Хотя нет, голод есть, от него почти что трясет, причём обоих. Но он не имеет никакого отношения к бренным вопросам. Это – тяга все познать. Желание выяснить. Удовлетворение от выводов. Нечистая страсть к построению логических цепей.
– В свое время Идарран из Уливо достиг определенных успехов в… сфере изучения возможностей гоэтии. Его история наверняка вам известна, потому что он считается одним из первых гоэтов Севера. Но немногие в курсе, что после использований труда, навыков и знаний плановых тварей он не отпускал их, а вселял в человека. Или в животное. Исключительно ради исследовательских целей: он хотел посмотреть, что же с ними будет. А сейчас мы, вполне вероятно, имеем дело с магом-ренегатом, с подражателем, пестующим и наследующим стиль Идаррана, и, впрочем, не остановившимся на достигнутом им. Мне сложно предположить намерения – Шеала раздраженно дернула плечом, – это может быть всё, что угодно. Идарран превращал мелких тварей в инфернальных виев и гигантских аспидов. Что может сделать ренегат из обычных людей с помощью демона… или демонов? Дьявольской уймы демонов и других существ, выходящих прямиком из раскрытого плана и вселяющихся по его приказу во всех живых, кого они смогут поймать в пределах этой печати. Боюсь, здесь не ограничится одной только жизнью Его Величества – речь, пожалуй, идет о целом дворце, и даже о всей столице. А следовательно…
Логические выводы о том, что произойдет с Империей, буде из императорского дворца в город хлынет волна превращенных в нечто чудовищное придворных, господа дознаватели могли сделать сами. А потом, после этого события, несомненно, появится оппозиция в лице тех, кто наведет порядок. И под шумок уберет всех оставшихся в живых лояльных короне чародеев, да и вообще любого, кто имеет хоть каплю власти. Истерзанный ужасом народ это примет, и, мало того, будет носить своих спасителей на руках. А в историю инцидент, пожалуй, войдет как чудовищная гоэтическая эпоха императора Воориса, пригревшего на груди клубок ядовитых демонолюбивых змей.
Вот таких, как господин дознаватель, например.
– Это еще не все, у нас остались лишние точки. Всего несколько, но я могу предполагать, что подразумевается ещё одна печать, размещенная снаружи первой. Притом не имеющая ровно никакого отношения к гоэтии. Зато имеющая непосредственное отношение к Риссбергу.
Будь Кадваль здесь один, она бы ему просто показала, это бы избавило от некоторого количества неловкостей. Поскольку дознавателей было двое, пришлось демонстрировать, что, впрочем, неловкость могло только усугубить.
И очень сложно было удержаться от наставительной мысли о том, что одежду, в общем-то, можно не только срывать, а всего лишь вежливо попросить расстегнуть. Вот, например, для того, чтобы господа дознаватели полюбовались на ровный золотистый контур печати, расположенный чуть пониже ключиц.
– Она облегчает контролирующие чары. Не гарантирую, что ренегат размечает точно такую же, у этого символа есть несколько вариаций.
В свое время Шеала была очень рада наличию печати у себя на теле. Потому что иначе тот маневр с драконом бы не удался, и Филиппа бы победила. Сейчас же… да и сейчас расстраиваться было сложно. По крайней мере, печать еще могла послужить какому-нибудь полезному делу, пусть и опосредованно.

0

25

Наставительная мысль канула втуне, возможно, до более удобного времени. Возможная неловкость – тоже. Никто из здесь присутствующих не отличался слабыми нервами, но масштаб возникшего перед их глазами видения был таков, что продрало обоих нильфгаардцев. Тратить время на возражения никто не стал, как и на всякое глупое "не может быть" и "как такое возможно". Даже если они преувеличивают опасность – лучше так.
– Есть еще вариант, – Кадваль отвел глаза от печати без труда, но и без всякого на то желания: что самое странное, завораживала его вовсе не кожа, отмеченная затейливым рисунком, но сам узор, ритмично искрящий полуденным золотом в такт дыханию пленницы, – вот этот.
Ему не пришлось ничего расстегивать, просто чуть поднять манжет, демонстрируя один из своих пентаклей, вытатуированный на тыльной стороне левой ладони.
Для всех, кто видит, рисунок ровно светился очень символичным в этих обстоятельствах серебром.
– Если мы здесь имеем слияние традиций, было бы логично сделать так. Это знак изгнания. Теоретически, если его замкнуть вокруг печати призыва, то он отменяет ее действие. Смотрите, вот по этим точкам совпадает, тогда следующие здесь, и вот там, в конюшнях, а замыкать ее придется в районе дворцовых кладовых, – говорить было очень, очень неудобно. Медленно, тяжело, и куда проще оказалось просто делиться мыслями. Даже памятуя обо всех побочных эффектах, – но это теория, к тому же...
Обрубив на корню порыв снова перейти в область эмоций и мыслеформ, чтобы было быстрее и понятнее, Истредд закончил, позволяя себе расстегнуть ворорт мундира:
– ...очень смелая. В таких масштабах не будет никакой оппозиции. Никакого спасения. А вот гоэтическая эпоха, пожалуй, наступит. На какое-то время.
И вряд ли этим кто-то действительно сможет воспользоваться.
– Сейчас с карты снимут копию, – медленно сказал шеф, который всё это время внимательно слушал обоих, и так увлекся, что по привычке почти слился с окружением, – достройте предполагаемый узор, в местах пересечений будут дежурить. Вы, если на вскрытие не собираетесь, можете быть свободны и ждать вызова.
Назаирец молча стукнул кулаком в левое плечо, привычно вытягиваясь и ловя себя на неуместных мыслях.
Дальше пошло хуже. Потому что после этого совершенного состояния, в которое они вошли с северянкой так неожиданно и спонтанно, и из которого были так болезненно вырваны, другое сотрудничество казалось слишком запутанным, медленным и трудным. необходимость подбирать слова, потом произносить их, что-то пояснять – почти оскорбляла. А все попытки восстановить разрушенное были исключительно болезненны в самом начале.
К моменту, когда чертеж был окончен, Кадвалю хотелось воткнуть линейку в глаз попеременно караульным, марширующим за окном кадетам, шефу и даже себе. Его снова злило совершенно всё, подстегиваемое ожиданием грядущей катастрофы, усталость и голод – уже вполне физический – мешали думать, и нет, оба чародея вполне привыкли с этим справляться, но, как выяснилось, поодиночке. А вдвоем приходилось слишком много воевать против навязанного соседства.
Последняя линия легла на бумагу одновременно с последним лучом солнца. Сумерки стремительно темнели – здесь, на юге, ночь обрушивалась, будто занавес, и, к тому моменту, когда чародеи вспомнили об освещении (а прошло всего несколько минут), кабинет утонул в чернильном мраке, который разбавлял только отсвет факелов снаружи.
– Это суп, – объяснял Кадваль явно не доверяющей ему северянке, – попробуйте. Нет, его так пьют, из чашки. Ложка не нужна.
Густая белая жидкость отчетливо пахла миндалем и чесноком одновременно. Самого дознавателя мутило при одной мысли о еде, но он был совершенно точно уверен – вопреки отрицанию, исходившему от Шеалы де Танкарвилль – что если она сейчас что-нибудь не съест, то вверх по лестнице уже не поднимется. Обозревая всё это назаирец даже подумал было отложить положенное ей наказание, но последовательность должна быть соблюдена, и потому никаких поблажек.
Зато, возможно, никто из них не уснет, и не будет вынужден потом какое-то время собирать в единое целое собственный полусонный рассудок. И ладно бы только собственный.
Истредд скинул мундир и по привычке аккуратно повесил на спинку стула.
– Я никогда не слышал, чтобы на Севере делали такие татуировки, как ваша. Да и вообще, вы первая такая, кого я вижу. Очень интересно.
Интересно было. Пока, повинуясь незаметным течениям Силы, в купальне грелась вода – на этот раз в ней не было недостатка – но разговаривать оставалось трудно.

0

26

…а господин дознаватель ещё говорил что-то насчет принципиального различия печатей. Оказалось, что они вполне себе похожи, мало того - теоретически могут работать совместно. Чародейка долю мгновения задумчиво рассматривала узоры, серебряной сетью опутавшие руки нильфгаардца – оценивающе, - и понятия не имела, что маг с их помощью может сотворить. Но, пожалуй, прожект был интересным.
К ночи в голове едва ли осталось что-то, кроме ноющей пустоты. Разметка печатей вытащила все душевные силы, растущее раздражение нильфгаардца ничуть не добавляло уверенности, а темнота, опустившаяся на город, едва ли сулила облегчение.
Различие традиций проявлялось во всем. У имперцев были заклинания, структура которых ей бы даже в голову не пришла, они мало использовали магию в бытовых целях, намного реже использовали телепорты, а система субординации между друг другом ничем не отличалась от военной. В принципе, правильно, потому что избалованный магией рассудок начинает считать своего носителя чем-то вроде бога. Хлыст и муштра как нельзя лучше справляются с этой бедой – но Шеала всё равно порадовалась, что от неё не требовали всех этих прищелкиваний каблуком, странных жестов и подобострастного ужаса при виде начальства. Пока что.
Само её непосредственное начальство в данный момент, вопреки всему своему раздражению и усталости, проявляло удивительную доброжелательность, решив познакомить с чудесами местной кухни чуть посложнее сыра и хлеба. Предложенная пища отчетливо пахла цианистым калием, и только спустя мучительно напряженные несколько минут Шеала вспомнила, что тут, на юге, рос миндаль.
Надо же, миндаль – и в чесночный суп. Какое различие традиций. Но, в принципе, было съедобно, а большего ей и не требовалось. Светской беседы, пожалуй, тоже не требовалось, но это была и не совсем она. Потому что интерес - разлитый в воздухе, она почти что к этому привыкла, - был искренним.
Аккуратно отставив чашку - пиалу? - чародейка чуть прищурилась.
- А на Севере никто их и не делает. - если она будет слишком откровенно врать, он почувствует, так что приходилось виртуозно лавировать между умалчиванием и правдой. – Разработкой непосредственно печатей я занималась в Риссберге, в составе исследовательской группы. Долго думала, как их можно применять «в поле», без предварительной подготовки, но так ни к чему и не пришла. А спустя какое-то время познакомилась с одной вашей… коллегой, тоже испытывающей интерес к исследованиям. Она подсказала мне концепцию и метод, дальше всё было просто. Теперь я уже склонна думать, что она подсмотрела их у вас. Невероятно удобно в применении. Но, впрочем, вы же это и сами знаете.  - она слабо кивнула в сторону густой сети печатей, уходящей господину дознавателю под одежду. Теперь даже было интересно, он весь целиком… серебряный?
Подумав, чародейка тоже расстегнула мундир. Местные чародеи в своей форме, кажется, даже иногда спали, но к подобному она еще была не готова. Впрочем, за последние сутки произошло столько невозможных вещей, что, может быть, назавтра она будет славить Великое Солнце по ночам и не увидит в этом ровным счетом ничего странного.
Но это будет завтра. Максимум, на что она была способна сегодня - так это пролистать Ard Goethia, потерзав нильфгаардца вопросами. И даже речи уже не шло про анализ утренних допросов. Завтра, все завтра, сейчас она заслужила спокойный вечер.
- Так что ни в коей мере не могу развенчать ни один из стереотипов о северных чародейках. Я, кажется, слегка выпадаю из моды. В статистическом смысле этого термина. - Шеала слабо улыбнулась. - Благодарю за трапезу. Я могу воспользоваться вашей любезностью и все-таки просмотреть учебники? Обещаю сильно не мешать, можете заниматься своими делами. - ну зачем-то он ведь греет эту воду, да? - И… у вас не найдется снотворного зелья? Боюсь, отдых в текущих обстоятельствах нуждается в дополнительных стимуляторах.

0

27

– Вообще, я грею ее для вас, но раз уж вы хотите читать, пожалуй, воспользуюсь вашим предложением. Согреть вторую порцию будет несложно, – спокойно отвечал Истредд на незаданный и не ему предназначенный вопрос, потом подумал и добавил, – да, весь. Почти.
Строго говоря, он и сам уже не помнил, зачем были нужны некоторые печати, а кое-какими не пользовался с момента нанесения, но то, что в порыве восторга от собственной находчивости и в экспериментаторском раже можно было считать предусмотрительностью, а сейчас казалось бездумным собирательством, уже даже не портило жизнь. Просто такова судьба: был идиотом – страдай.
Собственно, произносить это вслух не понадобилось, спасибо этой чудесной связи, в остальное время вовсе не такой уместной.
Вот со снотворным зельем было сложнее. Если честно, им вовсе не стоило спать, потому что вызвать могли в любой момент, но, опять же, при виде лица северянки хотелось то ли закутать ее в одеяло, то ли привязать к кровати. Поскольку сочувствие было для Кадваля ощущением новым и доселе неизведанным, он склонялся к "привязать к кровати" – эффект тот же, но за пределы зоны комфорта выходить не придется.   
Как бы то ни было...
– Нет, – без всякого сожаления назаирец покачал головой, – я отвратительный алхимик, и не держу в запасе. Попробуйте учебники, а потом горячую ванну. Честно говоря, первая часть уже хорошо заходит даже самым пытливым умам, я как-то на первом курсе чуть не уснул посреди экзамена. А построение печатей вообще только в состоянии измененного сознания воспринимается – кстати, мне всегда казалось, что поэтому демонологов и мало. Большинство талантов попросту спилось.
Завершив эту короткую, но ядовитую речь, Кадваль удалился в сторону купальни, как во многих южных домах, оборудованной отдельно, прихватив с собой чистую рубашку и оставив госпожу де Танкарвилль наедине с вожделенными ею книгами. Когда, спустя примерно час, он вернулся обратно с целью закутаться в одеяло и на время умереть, она была...
– Вы еще здесь? Идите, там всё готово.
Попытка устроиться поудобнее никакого результата не дала. Опершись на локоть, дознаватель какое-то время рассматривал пленницу (напарницу?) склонившуюся над теоретическими выкладками магистров Академии, потом откинулся обратно на подушку и закрыл глаза.
Мерцающие золотые искры не шли из головы. Боль и прикосновения чужой воли – тоже, и, усилием собственной удерживаясь на краю сна, Истредд... размышлял. Если это можно было бы так назвать.
Нет, его совершенно не смущало присутствие той, о ком были эти мысли – даже наоборот, это было такое наставительное "потому что я могу", почти такое, почти того же тона, что мысль о возможности вежливо попросить расстегнуть мундир.
Вот, кстати, совершенно странная мысль. Зачем бы вежливо просить, если вся идея в том, чтобы трещала ткань и рассыпались пуговицы?
О нет, он не представлял себе ничего непристойного – с точки зрения того, кто не был чародеем, конечно – в основном, это было что-то о сегодняшнем малоудачном "допросе".
И Кадваль бы повторил, конечно, только чтобы рядом не было никаких демонов. Ни одного проклятого демона.
Конечно, никаких "потому что ты в моей власти" – это слишком грубо – но вот мысль о ней, не знающей, бороться до конца, или вцепиться в него, как в последнее спасение, и вот серебряный гарпун и золотая сеть, рвущаяся, словно ткань, защита, медленно-медленно, неспешно, он представляет, что сделает с ней в следующий раз: так, чтобы золотые искры бились, как рой обезумевших ос. И сонные образы уводят дальше – у госпожи де Танкарвилль такие обманчиво-хрупкие, такие прозрачные запястья, и капли темной крови будут смотреться на ее золотой коже, как драгоценность: мысли не обещали Силу, как тепло ладоней, они обещали Силу – как лезвия и цепи.
То есть, они в принципе обещали это. Лезвия и цепи.
Потому что я могу, Госпожа Скорпион.
Затем, возможно, следует оставить мысли о магии и перейти на иное – никаких образов, только чувства, очень детально, еще ярче, еще.
Он не открывает глаз, хотя совершенно очевидно, что не спит.
Спокойной ночи, Госпожа Скорпион. Вот вам ваше снотворное зелье.

0

28

Когда госпожа Лливедд днём вскользь спросила её, что носят северяне под мундирами – Шеала не ответила. Попросту потому что понятия не имела, этот вопрос ее уже очень давно не интересовал. Как и, собственно, носители мундиров, а так же кунтушей, дублетов и прочих извергаемых современной модой вещей, потому что в определенном возрасте уже начинаешь понимать, что это все долго, скучно и чаще всего разочаровывающе, однообразно безрезультатно. Словом, процессы, происходящие в алхимических тиглях, колебания Силы и магические структуры её будоражили на порядок сильнее. Чем, собственно, ковирская отшельница и заслужила репутацию крайне… странной особы. Нелюдимой и испытывающей презрение к большинству окружающих. Этому было вполне закономерное объяснение – большинство окружающих были чересчур  предсказуемы, и это тоже было слишком скучно.
Сейчас, после этого долгого дня, даже рассчитывая на передышку и очень тщательно ведя себя послушно и изображая нормального человека, она все равно была готова к… всякому. Много чего можно ожидать от господина дознавателя. Того, что и вправду её к чему-нибудь привяжет, ну просто за то, что посмела цедить яд в присутствии госпожи вдовствующей графини – при этом, безусловно, доброжелательно улыбаясь и вежливо извинившись за доставленные неудобства. Того, что, улучив удобный момент, прижмёт ее к стенке и покажет клыки, уточняя некоторые нюансы пребывания северянки в его собственном доме. В Империи. Заодно любезно вопрошая, неужели там, на Севере, действительно так принято себя вести, и ещё вдогонку поцедив какое-то количество яда – и на этот случай у Шеалы тоже было припасено несколько методов. Упаси все боги, никакого воздействия на самого господина дознавателя, она отлично помнила про поводок и то, что с ней случится при попытке несанкционированного воздействия. И лишение Силы в этом случае, пожалуй, было меньшим из зол. Методы эти, честно сказать, не были самыми… конвенционными с точки зрения социальных договоров, но в текущих обстоятельствах, с настолько странными участниками этих самых обстоятельств, уже ничто не могло выглядеть  слишком нездоровым.
И когда нильфгаардец вернулся, она, пролистав уже большую часть “Общей теории призыва” и начав “Построение печатей” – бедные мальчики, хотя до Стаммельфорда автору, конечно, было далеко, – была готова. Готова в том числе сбежать, воспользовавшись радушно предложенным методом отдыха и радушно теплой купальней. Но господин дознаватель на удивление благостно обосновался в собственной кровати, и она, поколебавшись, все-таки решила сначала закончить главу.
Видимо, зря.
Вообще говоря, среди чародеев этот прием был распространен. Телепатировать симпатичной тебе коллеге что-то о сжимающихся на простыне пальцах – нечто вроде вежливого приглашения прогуляться. Сделать мысленный комплимент удачному платью, лебединой шее со сверкающими на ней бриллиантами – правила хорошего тона при условии телепатической беседы. К такому она была привычна и такое её совсем не трогало.
Но сейчас…
Печати, структуры и символы перед мысленным взором, кажется, дрожат. И – дьявол, она же не железная, вопреки всей своей репутации, и приходится вчитываться в абзац уже в третий раз.
Печати, печати, чертовы печати.
Потому что, вполне закономерно, она не была здесь единственной странной особой с нездоровыми наклонностями. И – с едва ощутимым сожалением – едва ли теперь удастся закончить эту главу. Хотя стоило, из исключительного упрямства, попытаться.
Мысль о том, что следует все-таки сбежать, не стоит и ломаного гроша – если сейчас и требуется вода, то совершенно определенно ледяная, а все на этом проклятом юге слишком горячее.
серебряные печати
Приходится смириться и подчеркнуто северным жестом потушить свет. Да, зрение здесь давно уже никого не интересует, но все равно, заалевшие скулы – совсем не то, чем принято хвастаться в подобном возрасте.
Спокойной ночи
Она тоже не умеет сплетать Силу мягко, её Сила колюче острая – да, на севере их затачивают, – и её Сила может укусить в ответ. И обязательно укусит, только дай возможность и повод.
Просто потому что я тоже могу.
И, нет, никакой крови, уволь. Драгоценности выглядят на порядок лучше – кроваво-черные рубины, гранаты в золотой сети, и больше ничего. Я настаиваю.
Потому что если ты, господин дознаватель, не будешь учитывать мое мнение, то мне тоже придется тебя наказать. О, нет, никакой цепи и плетей – я попросту стану очень, очень податливой. Послушной. Пассивной и апатичной, не предоставляя ровным счетом никакой пользы, кроме необходимой для собственного выживания.
Тебе понравится такая игра?

0

29

Понравится, почему бы и нет.
Он даже не улыбается в темноте, но мысли отдают совершенно не добрым весельем.
Тем более, что это ненадолго. Ты не сможешь. Ты не выдержишь, золотая госпожа, сама идея покорности чужда тебе, и в этой шкуре тебе быстро станет тесно, тогда ты снова станешь бороться, а я буду этого ждать.
Ну разумеется, он никогда не подойдет к ней в темноте, не положит на горло пальцы, осторожно, не сжимая, не коснется золотой печати на золотой же коже, вызывая к жизни линии и знаки.
Ведь он обещал.
Но никогда не обещал об этом не думать. Так что вот тебе, золотая госпожа, держи.
И не то, чтобы Кадваль уже сам понимал, стоит ли эту игру продолжать, определенно, ее и начинать не стоило, если руководствоваться здравым рассудком, но они тут уже как-то выяснили, что рассудок здравым ни у кого из двоих не был, как бы филигранно ни изображали чародеи до зевоты нормальных типов.
Ведь ты можешь иначе.
И он дразнит северянку, поскольку уже понял, что именно не оставит ее равнодушной, перемежая мысли о печатях и вибрациях, о прикосновениях Силы и вспышках заклинаний насмешливыми предложениями того, как именно она могла бы его наказать, чтобы все получили удовольствие — ну вот то, которое в первую очередь интересовало обоих.
Нет, что ты, золотая госпожа, побудь покорной, можешь начинать прямо сейчас, я как раз собирался встать и сделать несколько шагов вперед, и тогда, я обещаю, ты будешь славить Великое Солнце, прямо посреди ночи. Очень громко.

— Господин аэп Арфел! — вообще, судя по тому, что мегаскоп даже не подал признаков жизни, а за окном орал вестовой, дело было ровно настолько срочным, чтобы делать всё по уставу, а не быстро. Но Истредд с облегчением выпал из того, что сам же спровоцировал, прямо посреди комнаты призывая на собственную голову ледяной душ. Вода оказалась еще и соленая, вот же зараза. Зато сразу вернулось желание убивать, заглушая все остальные.
— Что, кого-нибудь поймали? — невозмутимо спросил он замершего на пороге солдата, не зажигая, впрочем, свет. Кадваль совершенно не был уверен, что у него — как и у северянки — сейчас все в порядке с выражением лица.
Отлично отдохнули, надо думать.
— Да, но одержимый ведет себя…
— ...как одержимый?
—...требуется ваше присутствие.
Жестом отпуская гонца, Кадваль открывает портал в темноте, и только потом зажигает бледно светящийся шар под потолком.
— Хорошо, что мы не уснули, не правда ли? — с зубастой улыбкой интересуется он, подхватывая под руку чародейку Шеалу, — самое время поработать!

0

30

Она все же сдается. Если так можно назвать эти мысли – уже не прикрытые абсолютно ничем, скользящие и бесстыдно вплетающиеся в чужие. И чувства, осязания – тоже слишком, провоцирующие и показательно яркие.
Чародейке никогда не было к лицу серебро, но, пожалуй, можно попробовать – вот как раз эти совершенно неожиданные цепи, но не совсем те, что обещает господин дознаватель, нет. Те, которые светятся даже  в темноте, стягивающиеся – осторожно, не сжимая, – вокруг шеи и запястий. И, кажется, она вполне начинает понимать эту идею: ту, когда трещит под пальцами ткань, потому что проявлять в подобные моменты вежливость далеко не так интересно и увлекательно. И еще, пожалуй, готова простить господину дознавателю его неосторожные обещания – всего лишь за небольшую мелочь, но…
– Я вас ненавижу. – с чувством говорит Шеала в пространство. Обращаясь к ним обоим – и к курьеру, который нарушил ночную тишину своими выкриками, а ведь она уже собственнически решила её присвоить себе, и теперь слегка расстроена упущенными возможностями. И к господину дознавателю, совершенно не пытаясь скрыть мысль о том, что он повинен в основном в том, что не удосужился разделить ледяной душ на двоих. Нет, эксперименты с водой и в обычном состоянии рискуют вызвать уже её личную мигрень до цветных пятен перед глазами, а уж сейчас и подавно не стоит проверять – так уж и быть, поработаем без отрезвления. Кстати, вполне неплохой повод разобраться с делами побыстрее.
Чародейка Шеала, выйдя из портала, по-мрачному весела. Вплоть до куража – почти что как господин маг-дознаватель. И совершенно не зря, ибо вопрос, по которому послали гонца, пожалуй, со времени его отбытия немного вышел из-под контроля и перешел из категории «по уставу» в категорию, описываемую занятными конструкциями Старшей речи. Что-то пошло не так.
Это, конечно же, была конюшня, Кадваль оказался прав в предположениях о значении печати. И рядом с этой конюшней их встречала тишина и темнота. В темноте горело несколько свечей, вкопанных в землю посреди наполовину затертой печати, и факел, в свете которого можно было различить раскинувшийся среди разбитых бочек серо-черный мундир – примерно такой же, как носили они с господином дознавателем. Носитель мундира пребывал без сознания, но, кажется, был жив и относительно цел. А еще в темноте, чуть дальше, находилось нечто, с чем совершенно определенно им предстояло познакомиться поближе. Это «нечто» мелькнуло краем горбатой, совсем не человеческой спины и скрылось – подальше от света. Обладатель зачатков логического мышления, похвально.
Я первая
Чародейка понятия не имела, как им удастся колдовать совместно. Скорее всего, никак, потому что слишком уж различались традиции. Даже в состоянии этого вот достаточно полезного единства сознаний, в которое они время от времени выпадали, оставшись наедине, фокус мог не получиться. Но, кстати, даже если эти слегка волнительные вечерние размышления были всего лишь невинной провокацией со стороны дознавателя, они оказались полезны хотя бы вот и этим единением. Мыслить – так просто, и говорить совершенно не требуется, и она уже совсем не боится, цепляясь в разлитую вокруг Силу.
Печать на груди вспыхивает в видимом спектре, не золотом, нет, это колючая, почти белая солнечная плазма – славься, Великое Солнце!, – и вспышка бьет по глазам.
Иди сюда, несчастное создание
Оно боится огня и света, но тот неизменно должен его настигнуть, потому что в этом и состоит его, огня и света, предназначение, именно для подобного он вызван из глубин невидимого и неосязаемого.
Иди сюда
Тварь совершает крошечную ошибку, показывает всего лишь клочок собственной тени, но в резком свете этого достаточно – чародейка улыбается, как рой злых ос и как стая скорпионов, и сжимает пальцы. И те, что вцепились в печать, раздирая рубашку, и те, что зависли в воздухе в ожидании жертвы.
Поймала
Я держу его.
Контролирующие чары – чудесное изобретение.

0


Вы здесь » Ведьмак: Меньшее Зло » Альтернатива » В небе — звёзды, огонь и лёд


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC