Ведьмак: Меньшее Зло

Объявление

Добро пожаловать на форумную ролевую игру по циклу «Ведьмак»!
Время в игре: февраль 1272.
Что происходит: Нильфгаард осаждает Вызиму и перешел Понтар в Каэдвене, в Редании жгут нелюдей, остальные в ужасе от происходящего.
А если серьезно, то загляните в наш сюжет, там весело.
Кто больше всего нужен: реданцы, темерцы, партизаны, а также бойкие ребята с факелами.
11.04 У нас добавилась еще одна ветка сюжета и еще один вариант дизайна для тех, кто хочет избежать неудобных вопросов на работе. Обо всем этом - [здесь].
17.02. Нам исполнился год (и три дня) С чем мы нас и поздравляем, а праздновать можно [здесь], так давайте же веселиться!
17.02 [Переведено время и обновлен сюжет], но трупоеды остались на месте, не волнуйтесь!
Шеала — главная в этом дурдоме.
Эмгыр вар Эмрейс — сюжет и репрессии.
Цирилла — сюжет, прием анкет.
Человек-Шаман — техадмин, боженька всея скриптов.
Стелла Конгрев — модератор по организационной части.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Ведьмак: Меньшее Зло » Завершенные эпизоды » [01.1269] Сколько веревочке ни виться


[01.1269] Сколько веревочке ни виться

Сообщений 31 страница 50 из 50

31

Картия, пользуясь тем, что оба егеря заняты, встречала его действительно таким взглядом, который при другом опыте прожигает в людях дыры. Взгляд этот говорил сразу много, и “старый дурак” было только началом, таким же, как и каноническое “ты что с ума сошел?”
Ваттье де Ридо, не иначе, действительно был очень болен - при мысли об этом в груди как-то неуместно кольнуло - но Ваттье де Ридо это никоим образом не оправдывало.
Судя по вот этой истории, он вообще любил делать рискованные выборы в жизни.
- А мы вот сейчас лошадку вашу оседлаем, значит, - радостно вскочил Яцек, пока мэтр чародей не передумал, - а то или вы по-чародейски изволите, бац, и там?
- Мэтр, - задрав нос сообщила “Фиона Цирилла”, - не занимается такими глупостями в разгар посвящения. Седлайте лошадь.

- Ты с ума сошел! - сквозь зубы шипела Картия, - неужели не мог придумать любое северное имя?! Ты хоть представляешь, как мы вляпались?
В свете происходящего она забыла и страх перед шефом имперской разведки, и чувство вины перед ним же, и другие забавные эмоции, ею сейчас овладевающие, кроме, в общем-то, одной - паники.
У них было очень мало времени. То, как “мэтра Истредда” - “магистра Истредда”, педантично поправила новоявленная Фиона Цирилла, войдя в роль с изяществом прирожденной фиглярши - встречали в замке, ясно указывало на то, что дела баронской жены плохи, а это значило, что их дела с минуты на минуту могут стать сквернее некуда.
- Я не медик! - Кантарелла так яростно терла руки мылом, что имела все шансы содрать с них кожу. Однако, безобразно-коричневый брусок чего-то, чем здесь было принято мыться (слава тебе, Великое Солнце, хотя бы за это!), больше всего хотелось в чересчур умного и находчивого Ваттье попросту кинуть. Его оправдывало только сочетание кровопотери с явной простудой, - общий курс медицины, даже без практики - это предел, а тебя угораздило назваться именем целителя, которого половина Севера знает! Скажи спасибо, что эти - не в лицо!
И, если что-то пойдет не так, то ситуация, в которой их бы вышвырнули пинками из охотничьего домика, покажется лучшей из возможных.
Барон фон Рутцен вздыхал под дверью, шумно ходил туда-сюда, и забыть его умоляющую рожу не представлялось никакой возможности. Картия, между тем, чувствовала себя крайне неловко вне привычного образа, здесь приходилось быть почти что собой, что только усугубляло проблемы.
Но больше всего их усугублял тот факт, что барон явно обожал свою жену.
С ума по ней сходил.
А жена, как назло, собиралась отдать душу… ну, в кого они тут верили, несчастные дикари.
- Будет обидно, если нас повесят, - заключила Кантарелла, - а нас повесят.

В спальне оказалось натоплено так, что ассистентка мэтра Истредда не успела даже удивиться, почему эти люди до сих пор вообще не угробили роженицу. Пахло травами, потом и ужасом - последним, в основном, от служанок, потому что сама госпожа Лизелотта Леопольдина как-там-её-еще сейчас уже могла только тихо стонать среди подушек.
“Плохо”, - тоскливо подумала Картия, лихорадочно придумывая, что сделать. Она сделала пару неуверенных шагов вперед и оглянулась на Ваттье, что со стороны действительно могло выглядеть, будто попытка получить одобрение.
- Воды, - сказала она, - воды, теплой, чистое полотно…
Что там еще нужно?
- Мастер, я посмотрю?
Разумеется, он кивнет. У него больше опыта импровизации - но вот сейчас было почему-то совершенно не смешно. От выходок Кантареллы до сих пор страдали всякие и по-всякому, но беспомощных рожающих женщин до сих пор они не касались.
Картия откинула подол ночной рубашки и попыталась вспомнить короткий курс акушерства.

В общем, так. Ребенок идет ногами вперед - и только попробуй шутить об этом. И слабая родовая деятельность. Я либо колдую, либо принимаю роды, и давай всё-таки первое, потому что ты колдовать не можешь.
Не бойся, я тебе всё объясню по ходу.

- Мамочки, - юная ассистентка нервно сглотнула, весьма натурально вздрогнула и мешком свалилась на пол.

+2

32

Служанки в отчаянии всплеснули руками; Ваттье, аккуратно отодвинув их в сторону, подобрал с пола "обморочную" ассистентку и осторожно пристроил ее в мягком кресле чуть поодаль, стараясь ничем не выдавать ужаса.
- Ну, Солнышко, - негромко пробормотал он, - не подведи.
И выпрямился.
Младенцев Ваттье де Ридо в своей жизни видел немного и в основном это были умытые, толстые пупсы в кружевных пеленках, которых виконту гордо демонстрировали счастливые мамаши в обмен на заверения в том, что краше ребенка виконт не встречал. Процесс же появления этих пупсов на свет Ваттье понимал очень приблизительно: познания его ограничивались подробным знанием о том, как детей делают, и смутным представлением о том, откуда эти дети потом вываливаются; происходящее же между этими двумя точками времени де Ридо мог только домыслить. Сейчас, видимо, ему предстояло приоткрыть завесу тайны над чудом деторождения, и шеф разведки с присущей ему проницательностью подозревал, что увиденное ему не понравится.
"Что делать?"
"Скажи им пусть накроют пледом. Меня. Руки не должно быть видно."
Цирилла Фиона лежала в кресле, поникнув, как увядший цветочек, но голос Картии сейчас звучал в голове шефа нильфгаардской разведки - с некоторым усилием, но очень ясно.
К левому его локтю подлетел таз с теплой водой и встал на тумбочку.
"Простыня под ней с кровью? Не отвечай вслух!"
Не отвечать вслух было непривычно, но сосредоточенную хмурость "мастера Истредда" служанки явно принимали за собранность, и летающий таз, подкреплявший иллюзию компетентности лже-чародея сейчас перетягивал на себя все внимание прислуги - так что те, наверное, даже и не заметили бы, если бы тот начал вслух разговаривать со своей бесчувственной ассистенткой.
Но вслух Ваттье сказал только:
- Укройте Фиону, дамы.
И, коротко помолившись великому солнцу, приподнял одеяло.
"Солнце Ве... Аааргх. Нет, тут все в какой-то желтой дряни, но крови нет".
Обозначать Ваттье происхождение "желтой дряни" Картия во имя милосердия не стала, потому что дальше было хуже. И если Ваттье паниковал по неведению, то ее паника была куда как глубже - потому что, в отличие от де Ридо, Кантарелла прекрасно понимала как то, с чем они столкнулись, так и все возможные последствия.
Она хорошо понимала - в теории - что нужно делать.
Проблема состояла в том, что на практике у них не было ни нужных умений, ни инструментов.
"В общем, дело в том, что резать их я не умею. А было бы куда проще. Поэтому, что мы сейчас будем делать - я потяну его немного наружу, не руками, конечно. Ты смотри, если увидишь, как покажется ножка или ручка, сразу сообщи мне. Говори ей, чтобы глубоко дышала и тужилась на выдохе, ты понимаешь, она устала, но надо взять себя в руки".
Вокруг "мэтра Истредда" порхали полотенца и мокрое полотно.
"Меня сейчас вырвет," - по-детски печально пожаловался магистр медицины своей мысленной собеседнице.
И покорно слово в слово повторил указания Картии:
- Дышите, милая, - глубоким голосом произнес Ваттье. - Дышите и тужьтесь.
Он не был уверен, что женщина его слышит, но та в ответ на его слова вдруг захныкала - тоненько и по-детски.
- Не могу... - пожаловалась она откуда-то из подушек, - не могу больше... дайте что-нибудь...
- Вам нужно дышать. Дышите.
- Не могу... не хочу... где Рудольф...
- Дышите и тужтесь, слышите?
- Больно... - по вискам роженицы потекли слезы, - не могу...
"Солнце Великое, - устало подумал Ваттье де Ридо, - да за что же мне все это".
И, припомнив пару случаев, за которые подобное наказание было бы достойным, нехотя признал, что не просто так.
- Я понимаю, что вы устали, - шеф нильфгаардской разведки сейчас старался говорить так убедительно, как не разговаривал даже со своим императором, - но ради вашего ребенка, ради Рудольфа и ради вас, вы должны, милая. Никакая магия за вас это не сделает. Соберитесь. В послений раз. Уже немного осталось. Слышите меня?
- Да...
- Вы попробуете?
Вместо ответа баронесса только порывисто вдохнула - коротко и отчаянно, со всхлипом - а потом медленно выдохнула; и еще раз, и еще...
"Там что-то есть, но я не понимаю, что это... слушай, похоже на жопу. Солнце Великое, какая же это гадость все!"
"Ты тоже так рождался, не ной," - сквозь нарастающий шум в висках отмахнулась Картия. Спазм, скрутивший ее привычно внизу живота заставлял как-то даже сочувствовать роженице. Интересно, у нее так же ломит коленки?
"Возьми полотно и лови его, осторожно. Нам немного везет... Я сейчас тяну, ты смотри... теперь времени мало.
Под одеялом было душно - Кантарелла вцепилась свободной рукой в подлокотник, вздохнула - к счастью, служанки были слишком заняты, глазея на "мэтра Истредда" - и снова сложила пальцы в нужном жесте.
"Я рождался нормально, а не жопой", - огрызнулся Ваттье, но летающую тряпку послушно перехватил и с надеждой сунулся прямо туда, где происходило страшное. Супруга барона глубого вдохнула еще раз, дернулась и заорала так, что у де Ридо заложило уши - силы у полумертвой роженицы взялись откуда-то и внезапно: одним движение она скинула на пол сразу одеяло и половину подушек, и Ваттье пришлось отпрянуть назад.
- Держите ноги! - зло бросил он, и служанки по его слову мгновенно бросились к госпоже, что корчилась на постели.
Страх и отвращение внезапно отступили на второй план - мало что ли он видел в своей жизни крови и слышал криков? Зато вот казнь в случае смерти ребенка и роженицы представлялась неизбежной - и крайне, крайне неприятной; причем Ваттье-человек, наверное, даже не осудил бы безутешного отца, ибо с лекарем, не спасшим его ребенка, поступил бы точно так же.
Баронесса вопила, извивалась в руках служанок и пучила красные от напряжения глаза. Дело на лад не шло.
"Не родит, - убито подумал Ваттье, забывая о том, что Картия слышит каждую его мысль, - не родит. Устала. Или он застрял, не пойму. Не родит".
"Хера с два", - думала Картия, забывая о том, с кем разговаривает, и то, что для него это может оказаться новостью, - "Хера гребаных с два. Прижимай ему ножки к животу и осторожно держи... А, вот в чем дело. Руки. Во-первых, тебе придется засунуть руку внутрь."
От стянутой узлом Силы скрутило так, что Кантарелла на миг задумалась, кто тут вообще рожает.
"Нащупываешь ручку, прижимаешь к телу..."
Все летающие предметы опустились на пол, было вообще не до того.
"Давай, у нас мало времени".
"Блять, - бесхитростно думал Ваттье, тоже не стесняясь Кантареллы, для которой, пожалуй, ругань шефа разведки новостью бы не стала, - просто блять. Какую руку? Какую ручку? По-твоему, туда влезет ладонь? Впридачу к ребенку? У меня порой и три пальца не влезали!".
"Ваттье, cuach тебе в рот, серьезно?! Из нее ребенок лезет, думаешь, твоя рука что-то там еще изменит?!" - от злости Картия чуть не вскочила, но вовремя передумала, - "у него ручка завернулась, ее прижать надо. Потом голову осторожно вытащить, давай, немного осталось".
Разворошенная постель ходила ходуном, и от криков баронессы закладывало уши.
Ваттье де Ридо, шеф имперской разведки, коротко выдохнул и протянул руку вперед.
"Un. - сказал он про себя, погружая пальцы в что-то липкое и горячее. - Dau. Tri."
Вопль роженицы взвился вверх и служанки налегли на ноги. Ваттье, пожалуй, ошибся - он в жизни не видел столько крови: ей было залито все вокруг - простыни, полотно, его руки... Если где-то есть узилище для проклятых душ, то оно выглядит именно так, и мучаются они там так же: одни бесконечно рожают, а другие принимают роды.
"Идет, - на сорока трех Ваттье внезапно прервал счет, - идет, солнышко... ай, холера!"
- Тужьтесь! - кричала одна из служанок. - Тужьтесь, ну!
"Переверни," - мысли Картии заплетались, но сквозь ресницы она видела, как в руках де Ридо оказалось нечто, подозрительно напоминающее кусок мяса, - "переверни, вытащи у него изо рта всякое, если там есть, и хлопни по заднице осторожно. Должен заорать. Потом..."
Она хладнокровно диктовала всё, что могла вспомнить из прочитанного, пользуясь тем, что можно отпустить и тихонько погасить все заклинания. Колени и низ живота не ныли, а попросту орали в голос.
"Живой?"
Сам Ваттье промолчал - однако Картии ответил писк, будто бы кошачий, но гораздо более громкий.
"Живая", - с оттяжкой ответил де Ридо, - "живая. Это девка. Если я что-то смыслю в письках".

Получасом позже совершенно серый "мастер Истредд" устало сидел посреди окровавленных простыней, пока вокруг него туда и сюда носились служанки - орать на них, что роженице необходим покой, он уже утомился, и теперь просто молча наблюдал за творившимся вокруг. Рядом с ним вырос барон: раскрасневшийся от переживаний, взмокший и едва не плачущий он долго мялся, прежде чем сказать:
- Мы, значит, Истреддом хотели назвать, мэтр... но девочка же.
Ваттье молчал: разум словно бы онемел и просто ворочать языком было тяжело и почти больно.
- У вас, может, пожелания есть? 
- Назовите Картией, - после долгой паузы проговорил де Ридо, глядя куда-то в ту сторону, где укутанная в одеяло спала "Фиона Цирилла".
- Картией? Имя больно чудное...
- Так зовут мою жену. - сухо высказался "мастер Истредд". - Мне будет приятно.
И поднялся с кровавых простыней.

+3

33

В небо смотреть нужно с вызовом –
Может быть, кто-то ответит на вызов.

Во сне Картия окончательно поняла, что не выздоровеет, пока не получит привычного - потому что лучшее лекарство это, конечно, не эликсиры, а расшитые жемчугом туфельки. Для нее, разумеется. И проснулась она с ясным пониманием того, что боль в коленях пройдет еще нескоро, и что она смертельно от всего этого устала. От кашля, омерзительного хрипа в груди при попытке вдохнуть, от постоянной слабости, а больше того - от грязи и самой себя, растрепанной, страшной, с синяками под глазами и трещинами на губах.
С этой мыслью она некоторое время лежала, разглядывая потолок - с него свисала тонкая прядь паутины, колеблющаяся на сквозняке. Несмотря на это, в комнате было очень жарко.
- Ой, вы очнулись! - в поле зрения возникла веснушчатая мордашка девочки-служанки, - а я уж думала, может соль вам сунуть? Ну, господин магик, значится, сказал…
Господин магик?
Ах, да.
- Не надо соль, - наверное, стоило попытаться встать, но Кантарелла не спешила, чувствуя себя так, будто собственное тело превратилось в эту грязную старую одежду, такую тяжелую, чужую и не по размеру, что даже не поднять с кровати. Одеяло - свинцовая плита.
- Пусть принесут воды и гребень. И рубашку чистую, - может, последнее требование и было чрезмерным, но, судя по тому, что она сейчас лежала в постели на чистых простынях - с госпожой баронессой и ребенком было всё хорошо, а они с Ваттье явно сдали экзамен по акушерству каким-то высшим силам, если те вообще существовали. А кстати:
- Чем все закончилось?
- Ой, так вы ж не знаете! - служаночка остановилась у самой двери, всплеснула руками, и Картия подумала, что госпожа баронесса по крайней мере до сих пор отлично смотрела за порядком в замке. До сих пор она не видела на севере слуг, в обязательном порядке носящих белоснежные накрахмаленные фартучки. Может, просто не бывала в таких местах, но сам факт! - Такое было! Но все живы, и ребеночек, и господин барон от радости плакал, говорит “ну и что, что девка”, а госпожа спит, и ой, это так страшно было, и мэтр волшебствовал, а вы там всё пропустили! Полотенцы летали, молнии сверкали, и потом так вжух и ребеночек выскочил, а мэтр так - вжух - и…
Картия похлопала глазами, пытаясь вспомнить, когда это она колдовала молнии, не вспомнила и пришла к выводу, что девчонка, как бы это помягче, присочинила.
- А где мэтр? - бесцеремонно прервала она восторженный рассказ.
- Так у себя! Господин барон ему покои определил, значит, говорит, вы теперь гости дорогие, только мэтр Истредд ушел, на нем лица нет, устал очень, бедный, - сердобольная служанка даже слезу утерла, прежде, чем удрать за водой.
Кантарелла хотела было злорадно посмеяться, да не смогла.

Я шила платье из этих нитей
А вышла кольчуга по обыкновению

Она мылась долго и отчаянно, будто пыталась стереть не только эти две (три) недели, но и синяки вместе с кожей. Жалела себя, заодно и всех вокруг, потом ненавидела себя - и всех вокруг тоже. Девочка - Марта - вспоминала всё новые и новые подробности, а сама с любопытством разглядывала Картию, любопытство медленно переходило в сочувствие.
- Эвон, - протянула она, - у вас, чародеев, тоже мужики баб бьют? А я думала, мэтр хороший…
- Он хороший, - с трудом улыбнулась “Фиона Цирилла”, - это чародейские посвящение такое, много ты понимаешь.
- Аа, вот как. Тяжко вам, - от души соболезновала Марта, сминая крахмальный фартучек, - тогда терпеть надобно, да? А то если нет, так скалкой бы его! Али вот еще если волшебством можно, да?
От всего этого парадоксальным образом хотелось отчаянно реветь, и позже, сидя перед древним зеркалом, которое еще и стеклянным-то не было, Картия таки разревелась, вычесывая огромный колтун из волос. Гадость какая, ну. Хорошо, хоть без вшей обошлось, как же хорошо, Великое Солнце.
Отражение в полированном металле, смутное и смазанное, и то выглядело дурно, даже после всех положенных процедур - что же, придется рискнуть. Ради себя, пожалуй, и ради собственного спокойствия.
Кантарелла вздохнула, заранее прижала ладони к низу живота, чтобы легче пережить последующее, и потянулась - искать Силу. Под пальцами исчезали синяки, выравнивалась кожа, обретая жемчужный отсвет, пропадали порезы, становились ярче губы и блестели волосы.

Я отдаю тебе ключи от города,
Город не пережил блокады

- Не смотри на меня так, - хмуро сказала стоящая на пороге сладкая плюшечка, поправляя туго завитой локон на плече, - это всё иллюзия. Хотела побыть красивой. Я принесла тебе выпить.
Нет, понятно, это был предлог.
Непонятно, для чего. Но что совершенно точно, Картия не вынесла бы эту ночь в одиночестве.
- И, пожалуйста, поделись.

Отредактировано Картия ван Кантен (05.04.2017 09:02)

+2

34

Ваттье, сидевший на полу у камина, окинул ее взглядом, в котором чудилась беззлобная насмешка, и задержал взор поочередно на локонах, вырезе платья и бутылке в руках Кантареллы.
- А мне так можно? - с равнодушным любопытством поинтересовался он.
В облике самого де Ридо изменилось мало: он все так же скорее походил на стареющего бродягу, чем на странствующего магистра или тем более главу разведки; разве что теперь это был отмытый и выбритый бродяга, но суть от этого не менялась - в помятом и сером от усталости Ваттье осталось исчезающе мало представительности, и время от времени его по этому поводу брала досада, которая, впрочем, исчезала так же быстро, как накатывала. Ему все чаще становилось все равно - де Ридо видел в этом плохую примету - и последние события его добили совершенно: пару часов назад он, как и Кантарелла, отчаянно пытался вместе с кожей содрать с себя воспоминания о произошедшем, с печалью понимал, что увиденного ему не забыть никогда, сколько бы он ни тер себя мочалкой, и от этого начинал впадать в какое-то совсем болезненное равнодушие к своей участи.
Зато отмылся на славу.
Барон на благодарность не скупился, окружив обоих гостей всеми почестями, какие мог бы воздать захолустный феодал, скажем, случайно заехавшему в его владения королю: "мастеру Истредду" и его ассистентке выделили личные покои, личных слуг и заверили в том, что любое желание дорогих гостей будет исполнено по первому слову. Дорогие гости, кроме всего прочего, были приглашены на завтрашний пир, который барон собирался закатить по случаю рождения дочери - от этой милости Ваттье отчаянно пытался откреститься, ссылаясь на незавершенное чародейское посвящение, но доброжелательность хозяина этих земель была просто сокрушительна, и отступился он явно лишь в надежде позже переубедить "господина магика".
Еще от господина магика, конечно, ждали историй: когда тревога вокруг здоровья молодой матери и младенца улеглась, любопытные взгляды стали все чаще обращаться в сторону Ваттье - прислуга, похоже, имела указания, запрещавшие донимать усталого гостя глупыми расспросами, но от него уже успели исподволь - и не очень - попросить чудесных историй об увлекательной жизни странствующего чародея.
- Вы же, наверное, столько видели! - восторженно щебетала девица, перестилавшая постель. - Вы же расскажете?
Ваттье глядел на нее красными от недосыпа глазами и, естественно, кивал, думая про себя, что завтра же утром им нужно убираться из этого пугающе гостеприимного дома - пока вопросы здешних обитателей не перешли в ту плоскость, когда нельзя уже будет отделаться пространными фразами о чародейском посвящении или еще солнце знает, какой дури.
Де Ридо сам был до некоторой степени поражен этим фактом, но он, кажется, устал врать - во всяком случае, о вещах, в которых он абсолютно не разбирался. К тому же, совершенно осмелев, здешние обитатели могли бы попросить его устроить какой-нибудь фейерверк - что, дескать, мастеру Истредду стоит!
Мастеру Истредду оно, может, ничего и не стоило, а вот Ваттье де Ридо плохо представлял, как будет выкручиваться в такой ситуации, поэтому предпочитал до нее не доводить.
Виконт чуть помолчал, а потом отодвинулся в сторону и вместо приглашения все так же молча хлопнул ладонью сидению кресла рядом с собой - сам Ваттье привыкший уже, видимо, к северной дикости, мебель упрямо игнорировал, и оттого растянулся на полу, не желая, похоже, менять положения. Игнорировал он и посуду, и потому сделал несколько глотков прямо из отобранной у Кантареллы бутылки, а потом честно вернул обратно, обозначая этим согласие делиться. Говорить не хотелось - вообще ничего особенно не хотелось, кроме как бездумно валяться у камина, и Ваттье казалось, будто его недавно жестоко избили: тело и разум равно онемели, словно от пережитой боли; но присутствие Картии внезапно несколько облегчало накатившую апатию.
Врать себе Ваттье тоже устал. Ему думалось, что человек его возраста и положения уже может позволить себе роскошь бытия честным с собой  - и это неловкое и непривычное излишество внезапно открывало ему доселе неизведанные бездны тоски, от которой напиться тянуло едва ли не сильнее, чем от всего, что сегодня произошло; и попытки загадывать на будущее делали только хуже.
Одной бутылки определенно будет мало.
- Спасибо, - усилием заставив себя заговорить, поблагодарил де Ридо, - если бы не ты, нашими телами бы сейчас украшали двор.

Отредактировано Ваттье де Ридо (06.04.2017 16:52)

+2

35

- Можно, - легко кивнула Картия, - но не нужно. Ты и так…
Слово “красивый” даже в шутку на язык не шло. Но почему-то мысль о том, чтобы сделать из Ваттье де Ридо столичного щеголя, которым он обычно был, вызывала тяжелый внутренний протест - потому что сейчас он был другим, другим она его узнала и не хотела вспоминать прошлого.
Хотя бы сейчас.
- ...хорош, - не очень-то удачно выкрутилась Кантарелла, присаживаясь в предложенное кресло. Иллюзорное платье шелестело почти, как настоящее - на эту работу она потратила больше всего времени и усилий, по памяти воспроизвела даже золотой меандрический узор на рукавах, и, спрашивается, для чего? Чтобы сидеть здесь и пить вино из горла?
Вино, кстати, было отвратительное, но именно поэтому влет смывало воспоминания.
- Пф, не стоит, - задрав носик, Картия высокомерно отмахнулась, - для себя старалась, знаешь, я могу украсить что угодно, но в этом смысле как-то не хочется.
Ну что же, по крайней мере, она не осталась одна, каким бы ни был неловким этот разговор. Можно подобрать под себя ноги, свернуться в кресле - которое “мэтр Истредд” удачно освободил - и греться, глядя в огонь. Так получилось за последние дни, Картия стала очень ценить тепло.
Странно, но ей даже не пришло в голову ответить какой-нибудь гадостью, вроде “хотя ты этого не заслужил” и прочего - та история была такой тоскливой именно потому, что оказалась очень глупой.
И вдруг было страшно.
Старым он не казался - ей, во всяком случае - усталым, больным, измотанным, ну так ведь и она сейчас тоже не конфетка, просто есть возможность устроить себе красивую обертку. И он совершенно точно был кем-то другим: Ваттье из столицы, раздражающий и нудный молодящийся хлыщ, остался… далеко, может, в зимнем лесу.
Зачем я это себе говорю, думала Кантарелла, зачем вообще об этом размышляю? Будто должно быть до того дело?
- Надеюсь, мне это зачтется на допросах, - не смогла, не удержалась, - ну там, “оказывала помощь и содействие в расследовании”, или как там это у вас называется. Ты же не забудешь, когда аэп Ллойд сделает из меня овощ, и подберешь мне какой-нибудь чистенький приют?
Страшно это всё было не потому, что гадкая шутка, а потому что шуткой не было вовсе - с каким-то тошнотворным и горьким чувством девица ван Кантен понимала, что и правда никуда не побежит, и не попытается выторговать свободу, что даже не попытается, она так же смертельно устала, как и человек, который по идее должен на все это обречь - и она не сделает ни шагу. И даже не болезнь ее сломала.
Нечто совершенно другое.
В такие дни приходят глупые мысли, от которых Картия вечно бежит.
От мысли о том, справедливо ли было расплачиваться за непрошенную (хоть и оказавшуюся кстати) доброту тем, что тебя станут пытать и, возможно, казнят.
О том, была ли это вообще доброта.
И о том, что веселье, как и пьянство - способ уйти от беды.
Свернувшись получше, она закрывает руками уши, будто это что-то говорит с ней извне, хотя здесь нет никого, кроме Ваттье де Ридо, и он же, вероятно - надо будет попросить - станет последним человеком, которого она увидит.
- Давай останемся завтра, пожалуйста, - Кантарелла говорит очень тихо, передавая бутылку обратно, - я сделаю им фейерверки, а ты скажи, что глупостями не занимаешься, и ассистентка справится. Я фейерверки очень люблю. Они красивые. Можно? Потом поедем.

+2

36

Как-то так

Ваттье хмуро глядел в огонь и молчал.
Отступившая было злость поднималась с новой силой - едкая, жгучая, выматывающая - и заглушить ее не могло даже вино: она пульсировала в висках, саднила в горле и билась, безудержно билась в грудь, гулко ударяясь о ребра - худший род злости, что только бывает, самый выматывающий, самый невыносимый.
Злость на себя.
- Прекрати.
Он хотел бы вернуться к тому молодящемуся хлыщу, которому море было по колено, любителю красивых, глупых женщин и дорогих излишеств; но все то, от чего он бежал, все, от чего прятался в работе, все, о чем старался не думать весь последний год, внезапно настигло его, накрыло лавиной - и он пропал, погребенный под нею, оставшийся наедине с собой и не вынесший этого.
Тюрьма собственного сознания оказывалась надежнее крепости, темнее карцера, страшнее пыток.
- Не будет никаких допросов, - отрывисто и зло произнес де Ридо, - я тебе об этом уже все сказал. Хочешь фейерверков - хорошо. Посмотришь на них завтра, а потом бери лошадь и езжай на все четыре стороны. К тем, на кого работаешь... кто бы это ни был. И я не хочу слушать никаких "куда гонишь" и "не поеду". Я не гоню. Но ты поедешь. Если хочешь жить.
Почему он должен быть самым честным - он, тот, кому платят за вранье; главный шпион, что при случае юлил перед самим императором? Он устал, он не хочет - он заслужил, в конце концов, десятилетиями верной службы на эту треклятую империю; он может позволить себе капризы! Эмгыр по собственной прихоти женится на безродной приблуде с севера, заставляет всех кланяться ей, как императрице, и не испытывает по этому поводу ровным счетом никаких угрызений совести - почему он, профессиональный лжец, должен быть честным? Империя выстоит - она существовала сотни лет и прихоть одного шефа разведки не изменит ничего. Империя переживет.
...переживет ли Ваттье де Ридо?..
Колючая, неуютная правда жалила, жгла под кожей, тугим обручем сдавливала голову - Ваттье впервые за долгое время смотрел на Кантареллу прямо, не опуская глаз, и знал, что она все понимает, и что не уйдет, чем бы он ей сейчас не пригрозил - и от этого делалось легко и зло, и можно было не врать и не отводить взгляд, и говорить все, что он успел надумать, пока сидел тут в сонном отупении и пялился в очаг.
- Найди себе чародея, - говорил он, и сам злился на себя за эти слова, но оттого только упрямее и раздраженнее продолжал, будто проворачивал кинжал в ране, - с молодой рожей, который профурычит еще три сотни лет. Зачем тебе старик, который помрет через десять? Зачем тебе палач и изверг?
Упрямая девчонка. Восхитительно упрямая девчонка - лучшая из всех, кого он встречал: сильная, умная, красивая - все, что он искал, сам о том не зная. Почему не двадцать лет назад? Почему не иначе? На тебе, Ваттье-Насмешник, на тебе за все, что ты делал и что еще успеешь сделать на своем веку - вот твоя пытка, вот наказание, вот то, что убьет тебя - мало помалу, но неотвратимо, и однажды ты сдохнешь в тени пыльных олив, грезя о золотых локонах и бархатистых плечах.
Вино было дрянное и в голову било, как дешевая сивуха.

Отредактировано Ваттье де Ридо (13.04.2017 17:45)

+2

37

- А если не хочу? - огрызнулась Картия, не покидая кресло, - вот что, если не хочу?
Может, получалось слишком резко, да и кто сейчас не посмеялся бы над здоровой девкой двадцати четырех лет от роду, здоровой, красивой, с головой и руками, которой все дороги открыты… наверное, когда она такое говорит? Только вот правда, только что соткавшаяся в слова, была простой и неприличной.
- Не так всё должно было быть, понимаешь? - наверняка нет, потому что даже самой себе было сложно объяснить, что именно не так во всей этой мешанине имен, лиц, авантюр и чуши, в которую превратилась жизнь Картареллы, сложно было даже саму себя извинить за пробивающуюся периодически сквозь угар черную тоску - так некоторые пили и плясали в кабаках, чтобы что-то заглушить, а ее вином было - кого-нибудь обчистить. Чтобы не думать, чтобы не понимать, каково это - быть стрелой, не нашедшей цели.
- Не понимаешь, - Картия отмахнулась. Черная тоска проросла там, где ее не ждали, и, разрываясь между невозможностью предать и желанием это сделать, она в самом деле была готова. Так будет легче. Так будет просто.
Она соскользнула на пол, нарочито небрежным жестом снимая иллюзию: пусть её, глупую блестящую обертку, возмутительно неуместную в этом разговоре - осталась бледная, растрепанная, в белой нижней рубашке по-крестьянски перевязанной шерстяным платком на пояснице.
- А придется! Сейчас прогонишь - я сама туда приеду и сдамся. Так и знай. Надоело мне… Всё надоело.
Надоело, к примеру, гадать, почему не бросила его в лесу истекать кровью.
Надоело мучиться тягучей болью, от которой хотелось расцарапать себе грудь, и нет, она не имела отношения к воспалению и кашлю, ее бы выплакать, а не получается, потому что плакать на самом деле Кантарелла уже разучилась. Обычно это бывает позже и от того, что в жизни случается пара-тройка трагедий, но так вот тоже бывает, стоит только научиться пускать фальшивую слезу по любому поводу, как настоящие уходят под землю, будто состарившиеся родники.
- А я не хочу чародея с молодой рожей! Найди, найди… Дурак старый, - и, пока “палач и изверг” не успел ответить, протянула руки, притягивая к себе - для этого нужно было заставить его наклониться, даже сидящего (невелика беда, впрочем) - а потом запустила пальцы в жесткие темные волосы и так замерла, прикрыв глаза.
Правда состояла в том, что девица ван Кантен совершенно не понимала, как это всё получилось и, главное, что теперь с этим делать.
Вот что?
Как называть, например, этого мужчину - бывшим любовником? Нет, то был какой-то совершенно другой человек, он иначе вел себя, у него был другой запах, и он, надо понимать, не стал бы говорить ей такие вещи.
И стоит ли для этого выдумывать названия?
Ваттье любил посмеяться над людьми, Картия - так и вовсе сделала это некой заменой призванию, но судьба - насмешница куда более злая.
- Ложись спать, - очень спокойно сказала “Фиона Цирилла”, поглаживая склоненный к ее плечу затылок, - отдай мне бутылку и ложись. Тебе нужно отдохнуть.
Потом по-детски шмыгнула носом.
- Зачем, зачем… Не знаю я, чего пристал? Нужен! Палач и изверг, да! Я тут стараюсь, колдую, вся в синяках, знаешь, как теперь всё болит? А ты еще и прогоняешь!

+2

38

- И чего тогда колдуешь? - с мягким упреком сказал Ваттье. - Дурища.
Стало легче. Солнце знает, отчего: то ли от чужого тепла в руках, то ли от ощущения ее ладони на затылке, то ли от сказанных ею слов; только за грудиной чуть-чуть отпустило и вдох больше не спутывался комком в гортани, не резал грудь и не отдавался в висках вскипающим бешенством.
Глупо, конечно - прогонять и надеяться при этом, что не уйдут. Дурь какая-то из бабских книжек - Ваттье не то, что не верил в такое, Ваттье, изменяя всем стереотипам о романтичных туссентцах, о таком даже не думал, и оттого все происходящее было для него ново и дико, а потому одновременно пугающе и притягательно. Он с удивлением понимал, что это важно - чужая маленькая ладошка, что гладит тебя по голове, и вторая - лежащая твоей в руке; склоненная к плечу голова, простое объятие - да, все, все это крайне, жизненно важно, и совершенно непонятно, как он раньше жил без этого.
И как впредь будет. Наверное, это как болеть ветряной оспой: легко в юности, но чем позже тебя настигает эта хворь, тем тяжелее ты ее переносишь - и Ваттье де Ридо как-то устало смирялся с мыслью о том, что от этой болезни он не оправится.
- И я тот еще старый дурак. - легко согласился шеф имперской разведки, аккуратно приподнимая Кантареллу, чтобы удобнее усадить ее на коленях. - Мы отличная пара, если подумать.
Или если не думать - о том, что они не пара, к примеру.
В руках она лежала так тепло и удобно, будто там и было ее место - будто была сделана для этого: от подобной мысли виконту в голову начинала навязчиво лезть какая-то романтическая дурь все из тех же дамских книжонок, и Ваттье гнал ее не оттого, что считал пошлой и немужественной, но потому, что полагал неуместной, будто бы унизительной для них обоих. Он не верил ни в судьбу, ни в предназначение; никто не сделан ни для кого, и свобода воли - вот единственные путы, от которых нет спасения; те самые, что связали их, и оттого держали крепче рока, сильнее предначертания.
Нет свободы от свободы.
- Останься. - противореча всему, что говорил раньше, просит Ваттье, и тяжелое, неповоротливое слово с трудом поддается произнесению, но де Ридо упрямо выговаривает его второй раз. - Останься. Сейчас.
Потому что виконт Эиддон соткан из упрямства и вскормлен им же; и в словах его удивительно мало вожделеющего, зато удивительно много - человеческого, причем последнее Ваттье кажется куда более непристойным, но он прячет смятение за легким опьянением и как-то по-мальчишески бодрится, напуская на себя небрежный вид.
- Не хочу спать, - качает головой де Ридо, чья отрывистая речь сейчас мало походит на его привычный витиеватый слог, - мне станут сниться сплошные кошмары про баб и роды. К черту такое счастье. Вино не отдам, но могу поделиться.
Вино в бутылке кончается быстрее, чем хотелось бы; гаснет свет за окном и огонь в камине - де Ридо аккуратно ссаживает Картию на пол, чтобы подбросить поленьев, не прерывая при этом рассказа о том, как в далеком сорок втором улепетывал от реданской разведки на краденом осле. Вошедшая служанка, замечая, что господа заняты, дергается было уйти, но Ваттье машет рукой - нет-нет, заходите - и она безмолвной тенью проносится по комнате, меняет свечи, оставляет стопку чистого белья на кровати и исчезает, бесшумно притворив за собой дверь, но к этому мгновению де Ридо о ней уже позабыл: он смеется, при помощи винограда и яблок показывает диспозицию сил империи в битве при Бренне и по ягодке скармливает Картии дивизию за дивизией.
Пламя в очаге разгорается и опадает; свежие свечи устало оплывают, горбятся под гнетом воска, и ночь за окном становится все непрогляднее. Завтра будут фейерверки и праздник, а он выглядит, как бродяга - и сейчас это кажется очень смешным, поэтому Ваттье смеется и строит уморительные догадки насчет того, что может пойти не так завтра на пиру - должно же, раз у них совершенно все идет не так.
Он бы еще делано посокрушался из-за грязных манжет, но сейчас у него их даже нет.
- Сколько тебе лет? - спрашивает закончивший с лекциями по стратегии Ваттье, из желания, видимо, потыкать пальцем в свежую душевную рану. - По-настоящему. Я читал дело, но как-то пропустил... тридцать?

Отредактировано Ваттье де Ридо (20.04.2017 00:34)

+2

39

- Сто пятьдесят, - смеется Картия, - и все твои рапорты врут, а в Лок Грим я поступила для прикрытия.
И она бы сочиняла дальше, наверняка какую-нибудь блестящую и совершенно неправдоподобную враку, в которую никто в своем уме не поверит, но, очевидно, Ваттье де Ридо не в своем уме, потому что лицо его меняется так стремительно, что Кантарелла даже не знает, то ли продолжать из чистого упрямства и уже из злости, а то ли сжалиться.
И она почему-то не продолжает.
- Двадцать четыре исполнилось летом, - вздыхает она, опустив ресницы, и быстро-быстро забирается обратно в руки, пока не прогнали. А то виноград кончился, вино тоже, кто знает, может, и кошмарам конец.
Виноград, надо же. Это местные обитатели “мастера Истредда”, не иначе, боготворили - потому что достать такое посреди зимы это ж надо наизнанку вывернуться. Может, для особого торжества приготовили, в честь рождения наследника: правда, с наследником не вышло, но барон, судя по всему, не жаловался. Даже странно.
- А я хочу, - ворчит она, уткнувшись носом куда-то между воротником и шеей. Щетина колет, но Картия только недовольно морщится, не меняя положение, и темнота накрывает ее, как теплое одеяло, - давай спать?

Служанки долго шептались за спиной, но потом Марыська таки выразила общее любопытство:
- А вот как так, госпожа Фиона? Мэтр сказывал, что женат, а сам вас лапает? Нешто у чародейства принято?
Сонная Кантарелла задумчиво расчесывала волосы и не знала, что сказать. Она тихонько ушла задолго до того, как “мэтр” проснулся, честно говоря, не в обиду ему, во многом еще и потому, что после всего-то полбутылки того вина мучилась головной болью, а чудесным ароматом этой проклятой выпивки, доносящимся от де Ридо, можно было убить дракона. Ничто другое, вероятно, ее бы не прогнало прочь.
Но служанка уже всем всё растрепала. И ладно бы что неприличное увидела! Хотя это ж смотря у кого какие рамки приличия, знавала девица ван Кантен нескольких дам, у которых неприлично было спать с собственным мужем иначе, чем для того, чтобы забеременеть, притом не от особенной целомудренности, а потому что задорно трахаться нужно с любовниками, а с мужем детей делают - что непонятного? И, вероятно, дрыхнущие в одежде поверх одеял “чародеи” могли вызвать интерес.
- Да что б вы о его жене знали, - грустно сказала Кантрелла, и ее ясные голубые глаза наполнились слезами. Это обычно значило, что она собирается врать, долго, витиевато и вдохновенно. И наверняка - запредельно, - она же ведьма настоящая…
- Тоже чаровница, значится? - девки от любопытства аж подались вперед, чуя отличную историю, и гостья их разочаровывать не собиралась.
- Да прям там! Ведьма! Кикимора! Только мэтр добрый и бросить ее не может, а она таки-ие фортели выкидывает, ой, девоньки, я вам сейчас как расскажу…
Через полчаса “юная адептка” была причесана, умыта и облита слезами сочувствия, очевидно, за компанию с “Истреддом”, чья тяжкая доля вызвала столько переживаний у слушательниц, сколько не вызывали, наверное, трагические представления бродячих актеров.
- … ну, что мужиков она ест, то так им и надо, - сурово постановила Марыська, - а вот что рубашки не штопает, то вообще кота...каты...строфа, вот. Что за баба негодная, вы б ее, милсдарыня Фиона, потравили уже декоком каким чародейским, да женили мэтра на себе. А то как так вот жить, когда мужик вродь при бабе, а бесхозный какой-то.
- Ой, да я сразу увидела, какой он неприкаянный, - живо поддержала Ляська, явно марыськина лучшая подруга и во всем напарница, - а оно вон как. Фу, какая баба негодная, с так и знала, что мымра какая-то, и имя у нее мымрячье, надо ж додуматься, Картия - прям как шалаву новиградскую.
Подруга ткнула ее в бог, призывая помнить, как теперь зовут баронскую любимую дочку, а “Цирилла Фиона” отчего-то долго кашляла и утирала слезы.

К вечеру начали съезжаться гости. Непонятно, чего барон Рудольф так торопился, счастливая мать вряд ли могла бы выйти к гостям - но, может, именно поэтому, если верить служанкам, баронесса была нрава крутого, даром, что молоденькая, и неумеренного пьянства не одобряла, движимая новыми прогрессивными веяниями. А чем еще заниматься на таком вот празднике? Явно не в лапту играть.
Замок, меж тем, снова заносило снегом, и все время до начала веселья Картия прослонялась, как больная - хотя, почему “как”? Кашель мучил ее всё так же сильно, от служанок она отговаривалась, присочинив страшную болезнь, от которой тольк посвящение и избавит, а посвящение, как известно, ради госпожи баронессы прервали, так что, осиянная светом трагедии, стала на какое-то время предметом самой нежной, хоть и довольно громкой заботы - поили ее горячим молоком с медом, и не то, чтобы гостья возражала. Успела она и сходить к баронессе, выслушать благодарности, осмотреть ее и понять, что всё идет на лад удивительно быстро для таких случаев.
Воистину, Картия Вторая тоже была удачлива, несмотря на мымрячье имя.

- Стой спокойно, - Кантарелла вдохнула, как на грех, закашлялась - и заклинание немедленно утекло сквозь пальцы, будто не удержанная в горсти вода. Чародейка с досадой вытерла губы полотенцем и отбросила его в угол, свернув красным пятном внутрь, - когда ты двигаешься, мне сложнее.
Неудача злила, а злость делала рассеянной. Между тем задача сделать из Ваттье де Ридо его собственную, но улучшенную до “столичного” состояния копию, представлялась не такой уж сложной. А на пир нужно выйти во всем блеске чародейства, а то барону-то все равно, а гости не поймут. Это вам не Нильфгаард, где магикам лучше не высовываться, если ты не в мундире, а Север - здесь к иному привыкли.
- Еще немного. Спасибо, что побрился.

+1

40

- Я еще вчера побрился, - с легкой обидой указал Ваттье.
И замер совершенно неподвижно, пытаясь хоть как-то облегчить Картии задачу.
Единожды позволив себе вольность, де Ридо начинал входить во вкус: обычно относившийся к магам и магии с дежурной настороженностью, теперь шеф разведки испытывал почти детское любопытство перед искусством Кантареллы, и с неподдельным интересом исподволь наблюдал за манипуляциями чародейки. Солнце Великое, этак же можно что угодно сделать - ель оливой, галку кошкой, уродину красоткой, а побитого жизнью бродягу - представительным виконтом. Разве что костюм получался не того цвета и кроя: на севере черный по непонятной причине недолюбливали, а имперской строгости предпочитали неизящную щеголеватость, но смотрелось все это в так или иначе лучше, чем собственный помятый дублет Ваттье.
Сегодня виконт выступал в красном с золотом - в тон лирийскому флагу, видимо - и выглядел нескромно даже по собственным меркам, но правила игры принимал легко, охотно доверяясь Кантарелле в вопросах модных предпочтений северных магов.
Подмывало спросить, корректировала ли Кантарелла каким-либо образом собственные формы в момент их, гм... отношений - но Ваттье сдерживался одновременно оттого, что не хотел слышать ответ и не желал напоминать о минувшем.

И барон, и гости костюм милсдаря магика - читай: кропотливую работу его ассистентки - оценили по достоинству, хотя, конечно, впечатление на них сейчас производил сам факт присутствия среди них "мэтра Истредда": он и Картия оказывались приглашенными звездами званого ужина, и историю об их чудесном вмешательстве и не менее чудесном спасении супруги барона и новорожденной уже откуда-то знали все присутствующие, включая туговатого на ухо дядюшку молодой матери и ее же десятилетнюю племянницу. Родня слетелась на пиршество столь охотно и поспешно, что можно было лишь диву даваться; хотя, возможно, разгадка крылась в том, что барон Рудольф действительно не скупился на угощение: стол ломился от яств, гостю с юга казавшихся не слишком изысканными, но для северян выглядевших настоящими деликатесами. Туссентский виноград посреди зимы! Медовые назаирские груши - молочно-белые, будто светящиеся, с полупрозрачной, тонкой кожицей; соленые оливки - мелкие и жалкие, на вкус Ваттье, но для этих краев неслыханно роскошные; редкие сыры, нестерпимо вонючие, но орехово-терпкие на вкус - барон не ударил бы в грязь лицом, даже если бы на пиршество вздумала заявиться сама королева Мэва. Сам факт того, что мелкий, в сущности, лирийский феодал мог позволить себе такие излишества, наводил на мысль о том, что финансовые дела у барона шли просто отлично - и Ваттье со свойственной ему въедливостью уже успел выяснить, что мудрый совет и изящная, но железная ручка супруги сыграли не последнюю роль в приведении к процветанию этих скудных на урожаи земель.
Тут бы позлословить на тему того, что барон праздновал второе рождение несущей золотые яйца курицы, но в данном случае даже привыкший к всякому язык Ваттье не поворачивался, чтобы сказать такое: барон светился ярче огромной люстры в пиршественном зале и счастье его явно нельзя было выразить в денежном эквиваленте.
И Ваттье в тайне ему завидовал.
Они с Кантареллой явились на пир, когда тот уже начался, выдержав паузу, необходимую для эффектного появления главных гостей, и не просчитались. Никогда еще, пожалуй, де Ридо не привлекал к себе столько восхищенных взглядов: приглашенные господа шептались, приглашенные дамы посматривали заинтересованно, хотя интерес в их глазах несколько угасал, стоило им только бросить взгляд на сопровождавшую "чародея" ассистентку.
Кантарелла была восхитительна даже на вкус виконта, воображение которого чародейке поразить было сложно, ибо тот успел перевидать ее и в платье, и в рубище, и вовсе без одежды. Кантарелла затмевала собой все известные светила, люстру,  и барона Рудольфа; она была бесстыдно, почти неуместно, по-столичному хороша - хоть сейчас на прием в императорском дворце - и тогда Золотоволосая Дервля рядом с этой нежной ланью покажется разодетой в парчу коровой. Гости глазели; Ваттье, шествовавший рука об руку с самой красивой женщиной этих земель, особенно приосанивался. Служанки провожали Фиону Цириллу восторженными взглядами и что-то горячо обсуждали возбужденным шепотом - о предмете их разговора де Ридо мог только догадываться, но отчего-то не хотел.
Их посадили во главе стола, рядом с бароном, обласкали вниманием, осыпали хвалебными речами и оставили мирно поглощать оленину, время от времени отвлекая на то, чтобы прослушать в свою честь тосты, становившиеся все более красноречивыми по мере того, как убывало вино в бочках.
"Мастер Истредд" пообещал фейерверки. Гости восхитились.
В целом Ваттье удивительным образом неплохо проводил время - несмотря на то, что участие в празднике было скорее невольным - и коротал время за беседой с каким-то дальним родственником барона, оказавшимся заядлым охотником и вознамерившимся в подробностях описать милсдарю магику особенности загонной охоты на кабана, когда дверь зала распахнулась, впуская гостя, неприятно знакомого виконту.
- Итре! - восхищенно поприветствовал вошедшего хозяин праздника. - А я уж думал, не дождусь! Где тебя нелегкая носит?
- Служба, служба, - посмеивался Итре, направляясь к барону для дружеского рукопожатия, - все она, проклятущая.
Ваттье подобрался и под столом осторожно сжал руку Картии.
А, так вот, что пойдет не так.

+2

41

Как бы это ни выглядело со стороны, Картия чувствовала себя из рук вон плохо. Во-первых, какой бы ни была блестящей созданная ею иллюзия, она оставалась иллюзией, и, во-первых, требовала поддержания, а во вторых - не заставляла чувствовать себя лучше. Хорошим лекарством оказалось бы, будь все это правдой, и, хотя Картия уже сомневалась, сделало бы ей лучше ощущение прильнувшего к телу свежего батиста и порядка в собственной прическе, но была уверена, что могло скрасить существование. Пока она ступала очень осторожно, будто стараясь что-нибудь не расплескать (или сохранить в целости завязавшийся внизу живота тугой узел удерживаемой силы) и улыбалась, про себя проклиная барона, пир, гостей и Ваттье.
А пир, между тем, был вполне пристойный, и Кантарелла, мутным взором окидывая стол, не могла не признать, что в другой момент отдала бы должное каждому блюду, и даже не стала бы ворчать из-за размера оливок, потому что кому нужны оливки, если есть сыр с орехами?
Но сейчас при виде еды ее тошнило еще сильнее. Свет резал глаза, время от времени чародейка отворачивалась от висящей прямо над столом почти столичной люстры на приличное количество свечей - и осторожно прислонялась лбом к рукаву главного нильфгаардского шпиона. Рукав, шерстяной под иллюзией и довольно колючий, легче не делал.
Было жарко и душно - душно, наверное, даже больше, иначе как объяснить тяжелый туман в голове?
- ...Я надеюсь, сестренка тебе голову не оторвет, - гость разговаривал не слишком громко, но помещение обвел довольно бесцеремонным жестом, - ну вот за это все.
- Да брось, такое надо отпраздновать, - барон явно испытывал по этому поводу сомнения, но храбрился, - я уж думал, всё… если бы не мастер Истредд!
Картия осторожно вынула руку из сжавшихся пальцев Ваттье, прикидывая, как быстро сможет отпустить иллюзию и сложить другую - выходило из рук вон медленно.
Гость по имени Итре сделал шаг навстречу. Затем еще один.
- Мастер! Вы мне сестру спасли, - с чувством сказал он, - а таких баб, между прочим, одна на страну.
Короткий хлопок обозначил для Картии душевное рукопожатие, которым мужчины обменялись, она же в этот момент в очередной раз прятала лицо и дышала ртом.
- ...могу я узнать имя вашей спутницы?
Ну ни гуля ж себе, какие политесы в лирийской дыре. Хорошая, наверное, иллюзия. Главное, чтобы не упала.
Итре, барон фон Меерхоф, да, очень приятно, целует ручку, да, такие глаза, так горят - это нормально, это лихорадка, но расширенные зрачки и нездоровый блеск мужчины обычно интерпретируют иначе.
- ...рада знакомству, барон, - интересно, и много еще в этой дыре баронов? - просто невероятно рада.
Обмахнуться несуществующим платочком, не глядя на де Ридо, непонятно, почему он вообще должен на это реагировать, но Картии кажется, что должен, просто обязан, и потому она отчаянно флиртует, уже сама не понимая, зачем, то ли спасения ради, то ли потому что ей самонадеянно кажется, будто спутник медленно закипает рядом.
Зато у Итре фон Меерхофа нет никакой возможности рассматривать, сопоставлять и делать выводы. Вот только есть нюанс - и Кантарелла пытается посчитать, сколько продержится иллюзия, если…
...если режущий свет становится все неприятнее.
- Простите, - с каким-то даже новиградским распевом говорит “Фиона Цирилла”, - это всё так волнующе, я так счастлива за барона и малышку, и вы так очаровательны…
...и тогда свечи погасли, а вместе с ними и всё остальное.

+2

42

Среди всех вещей, которыми Ваттье де Ридо в себе гордился, особое место занимала его смоляная шевелюра, в которой даже к его годам было удивительно мало седых волос - что, собственно, и составляло предмет гордости виконта - но сейчас, глядя на то, как Картия оседает на пол, шеф имперской мысленно с ней прощался и заранее привыкал быть пепельным блондином.
Основательно входил в роль "мастера Истредда", что уж тут скажешь.
Он все отчетливее ощущал себя персонажем дешевой балаганной пьески, из тех, что популярны среди совсем уж непритязательной публики: там еще герои постоянно попадают в ситуации одна другой глупее, а в конце кого-нибудь непременно избивают дубиной; и сейчас Ваттье думал, что, быть может, этим для них все и закончится. Безупречная агентская выучка, однако, не позволила даже тени беспокойства проскользнуть на лице Ваттье - настолько, что испуганные служанки, бросившиеся было к "госпоже Фионе", неодобрительно нахмурились, осуждая черствость милсдаря магика, с выражением совершеннейшей безмятежности на лице подхватившего падающую ассистентку так буднично, будто делать это ему приходилось по восемь раз на дню. Гости переполошились, барон Итре онемел; хозяин праздника, что начал было подниматься из-за стола, замер в странной позе, наткнувшись на укоризненный взгляд "чародея" - обманчиво мягкий, он скрывал что-то такое, с чем господин Рудольф знакомиться не желал бы.
- Вот, что случается, - очень вкрадчиво проговорил Ваттье, - когда прерывают чародейское посвящение. С вашего позволения, мы удалимся.
Остановить его никто не решился.

Оцепенение спало с хозяина праздника и его гостей не сразу - их нагнали только посреди замкового двора, в который Ваттье спустился просто потому, что не знал, куда еще отправиться. Иллюзия, каким-то чудом все еще державшаяся на них, могла упасть в любой момент, и тогда обманутоый роскошным маскарадом барон Итре наверняка узнает беглецов, в погоне за которыми он пропустил рождение племянницы - и вот это-то открытие сотрет с его лица омерзительно неприкрытый восторг, что был написан на нем все время беседы с Картией.
Барон Итре раздражал по множеству причин, половину из которых Ваттье не желал даже рационализировать - и тем не менее, виконту приходилось, в очередной раз наступив на горло своей песне, выслушивать его бесконечные извинения, заверения в искреннем уважении и прочие совершенно не интересные Ваттье вещи. Барон Итре бесцеремонно тянул руки, дабы проверить, нет ли у "очаровательной Фионы" жара - виконт уворачивался от раздражающего участия нордлинга и ядовито заверял в том, что есть, наверняка и весьма сильный; но проблема эта исключительно магическая и оттого не барона Итре скудного ума дело. Барон Итре оскорбления проглатывал удивительно стойко, то ли подавленный авторитетом "милсдаря магика", то ли в надежде на... что-то.
- Оставьте госпожу Фиону тут, - предлагал северянин, - о ней позаботятся, клянусь вам.
Он задумался всего лишь на мгновение: а ведь и правда, вот он выход, сохранивший бы им обоим гордость и здоровье - оставить Картию на попечение здешних добросердечных феодалов, а самому ловко улизнуть из-под носа у лирийской разведки. И волки сыты, и овцы целы; но нечто злое и упрямое; горькое, как полынный сок - и еще вот эта тошнотворная щенячья тоска во взоре бароне Итре - не позволило Ваттье сказать "да".
И он невпопад ответил дежурным:
- Чародейское посвящение прерывать нельзя. - обозначая таким образом конец дискуссии.
Не менее беспокойный зять барона Итре извинялся не меньше, но вел себя несколько более сдержанно: с выражением искреннего раскаяния на лице он расспрашивал, что может сделать для господ чародеев, дабы искупить свою вину перед ними. Доброй волей хозяина этих земель Ваттье не замедлил воспользоваться, стребовав для них с Кантареллой двух крепких лошадей, корм для них, одеяла, пучок лечебных трав, провиант на ближайшую неделю и обещание полного уединения в охотничьем домике барона на этот же срок. Барон Рудольф здоровьем новорожденной поклялся, что чародеев не потревожат, и судя по тому, как трепетно он относился к своей дочери, за выполнением обещания он намеревался следить пристально.
Гостей провожали, как на войну - барон Итре показательно грустил, приунывшие служанки долго шептались, глядя на то, как Ваттье проверяет упряжь, а потом решились спросить:
- А вы, мастер Истредд, стало быть, поедете... не полетите? Ну, чародейственно?
- Во время посвящения не положено, - сурово ответствовал "мастер Истредд", - третью чакру сбивает.
И если бы он понимал хотя бы одно произнесенное собой же слово.
Но людей впечатлило.

Иллюзия свалилась с них обоих на полпути к охотничьему домику - про себя Ваттье оценил мастерство Картии, в очередной раз равнодушно удивившись факту отчисления столь перспективной студентки из Академии. Надо туда с проверкой нагрянуть что ли, а то совсем страх потеряли - аэп Ллойд вечно ворчит на качество подготовки новых кадров, дескать в Бюро чуть ли не юродивых брать приходится, а где ей быть качественной, если подающих надежды отчисляют за нежелание спать с деканом?..
Охотничий домик был тих, пуст и вновь холоден - оставив Картию все на той же лежанке, укутанной на этот раз в полудюжину одеял, де Ридо вернулся к почти уже привычным занятиям: затопить печку, набрать воды, поставить котелок на огонь... Помещение наполнил аромат лекарственных трав - сам Ваттье разбирался в них плохо, но всучившей ему мешочек служанке верил: эти всегда знают, какую припарку от чего ставить. Он вообще чувствовал себя до крайности дурацки, когда процеживал отвар, добавлял в него мед и разливал его в кружки: кем он себя возомнил, ради Солнца? И впрямь мастером Истреддом? Лекарем? Деревенским знахарем хотя бы? Что он вообще знает о болезнях и лечении - воистину надо было оставить Картию на попечение здешней баронессы, так было бы и милосерднее, и честнее; а у него пока успешно получалось только сводить ее в гроб.
Но Ваттье де Ридо, виконт Эиддон, шеф нильфгаардской разведки, никогда не был ни милосерден, ни честен.
- Пей, - безо всякой мягкости потребовал он, едва Кантарелла разомкнула веки, - есть хочешь?

Отредактировано Ваттье де Ридо (06.06.2017 17:24)

+4

43

написано с Ваттье

- Не буду.
Первым делом, открыв глаза, Картия принялась спорить. То есть, нет, первым делом она испугалась - ей показалось, будто все их приключения были сном, а на самом деле пытки будут продолжаться, но суровое “пей” в сочетании с травной горечью на губах убедило в обратном - непонятно, к лучшему ли это всё.
- Не буду, оно горькое.
Ваттье поморщился так, будто сам только что глотнул горькой настойки - почему в его жизни ничего не может быть просто? - но переубеждать Картию принялся весьма терпеливо:
- Оно сладкое, там мед. Глотни и попробуй.
Она нехотя пошевелилась и сделала глоток, подавляя мстительное желание доставить "целителю" как можно больше хлопот - может, потому что черт знает, что от него ждать. Кажется, всё, что происходило с ними до этого, закончилось - или еще только подходило к концу, и финалом был неслучившийся, но тоже совершенно бредовый пир по случаю рождения Картии-младшей.
Так и оставшийся без фейерверков.
- Нас что... выгнали? - шепотом спросила Картия-старшая, высвободив руку из одеял, чтобы взять чашку с отваром, - а почему не убили?
- Потому что ты молодец, - пояснил Ваттье, аккуратно вкладывая кружку в руку Картии, - твоя иллюзия продержалась достаточно, чтобы я успел отчитать всех за нарушение таинства чародейского посвящения. Они поверили, надавали провианта и отпустили с миром, барон клятвенно обещал не тревожить, так что у нас есть время отлежаться. Пей давай.
Сам он принялся стаскивать с себя изрядно потрепанный дублет: от очага в домике стремительно делалось жарко; и если де Ридо что-то узнал о врачевании за время своей полевой молодости - это что тепло и сухость - злейшие враги кашля.
- Я так себе лекарь, - честно признал Ваттье, - по-твоему, сколько тебе времени понадобится на выздоровление?
- Мы не будем ждать выздоровления, - хмуро сказала Картия, в исполнении которой это выглядело бы уморительно, если бы сама она не была похожа на потасканную игрушку, - потому что это очень долго. Месяц, не меньше, если не найти чародея. Я просто немного полежу и мы поедем отсюда... или ты поедешь один, и скорее. Вообще, ты зря не уехал сразу.
Отвар и впрямь был сладкий. От горячего полегчало, так что, смахнув со лба мигом прилипшую к нему прядь, она даже улыбнулась - правда, в спину главному шпиону Империи.
- Спасибо. Я делаю хорошие иллюзии, да. Я старалась.
Ваттье снова скривился - зря, не зря; не уехал и все - но гримасу его Картия видеть не могла.
- Один я не поеду, - тоном, не терпящим возражений, произнес де Ридо, - доедем вместе до ближайшего крупного поселения, там посмотрим. То есть тебе нужно прийти в себя настолько, чтобы нормально держаться в седле - хотя ты права, и здесь я бы надолго не задерживался. Бес знает, что взбредет в голову этому барону Итре, отвратительный тип.
- Старый дурак, - отчетливо резюмировала Кантарелла, от возмущения даже садясь на постели, потом запуталась в одеяле и коротко выругалась, - ничего ему в голову не взбредет, если я одна тут останусь. Он при виде меня явно эту самую голову теряет, ты бы уже до границы доехал спокойно, а он бы и не вспомнил. А теперь что? Того и гляди припрется...
- А и пусть припрется, - Ваттье раздраженно отшвырнул дублет, - "мастер Истредд" с нетерпением ждет этой встречи. Покажет ему немного фокусов. Там же хотели фейерверки? Вот будут ему персональные.
Картия бессильно стукнула кулаками по одеялу:
- Да ты с ума сошел! Ты что несешь? Какие фейерверки? Если вдруг что случится - что ты можешь сделать? Уезжай отсюда к гуля матери, я сама справлюсь, ну пересплю с ним пару раз, вот проблема! Уезжай, болван! Если тебя казнят - ты хоть представляешь, чем это обернется… для всех? Шеф разведки Нильфгаарда казнен в лирийской дыре!
- Ни с кем ты не переспишь! - обычно терпеливый де Ридо сейчас вспыхнул удивительно легко и круто развернулся на каблуках, устремляя горящий взор на Картию, - И прекрати мне указывать, я, слава Солнцу, кое-что еще могу решить сам! Шефа разведки Нильфгаарда, к твоему сведению, солнышко, казнить никто не станет. Шефа разведки Нильфгаарда попытаются дорого продать Нильфгаарду, потому что такими находками не разбрасываются. Справится она. С моими агентами хорошо справилась? Чего не переспала с ними?
В этот момент мимо него просвистела без особой меткости, но с душой брошенная кружка с остатками отвара - основательно взбешенная Картия хотела что-то сказать, но закашлялась, вцепившись в подушку, и орать не получилось, а потому зашипела:
- А ты прекрати указывать мне! Кто ты мне вообще такой? Палач, который внезапно решил побыть хорошим? До сих пор как-то получалось, не все такие нелюди, как ты!
- Нелюди?! - Ваттье внезапно расхохотался. - Нелюди? Солнышко, ты слишком долго жила на варварском севере, он тебя испортил. Это называется не "нелюдь", а "человек, хорошо выполняющий свою работу", и если для Редании такое настолько непривычно, это проблемы Редании. Палач! А ты мне кто? Воровка, которая решила побыть сердобольной? Год в карцере, солнышко! Год! Понимаешь?
Он коротко выдохнул, угасая так же стремительно, и пинком отправил осколки кружки в противоположный угол дома.
И выпрямился.
- Я палач, - гораздо более спокойно произнес де Ридо, - который продолжает быть палачом. Который делает то, что хочет. Я не хочу никуда бежать. И не побегу.
- Я что-то не вижу, чтобы ты умер от своего года в карцере, бедняжка. И уж явно тебя не держали на морозе и не совали в бочку головой, - болезненно хмурясь, заметила Кантарелла очень тихо, - но, может, мне и впрямь не стоило "быть сердобольной".
Она опустилась обратно, закрыв глаза - то есть, кричать и топать ногами хотелось по-прежнему, но Картия испытывала затруднения с формулировками, а больше того - с мотивацией господина де Ридо, который неожиданно вел себя, как полный кретин. В груди что-то нехорошо жгло, и она не была уверена, что это кашель.
Ваттье тоже опустился - на кровать рядом - и тоже закрыл глаза, ощущая себя внезапно очень усталым, почти как тогда, ночью, когда...
- Послушай, - сказал он, не размыкая век, - послушай. Я не знаю, кто я тебе и кто я для тебя, и, признаться, не люблю задаваться подобными вопросами. Я делаю вещи, которые я делаю, потому что они мне кажутся правильными, и сейчас мне кажется правильным не оставлять тебя спать с жирным нордлингом. Я хорошо представляю себе риски и последствия подобного решения. Тебе придется терпеть общество такого сатрапа, как я, только до ближайшей крупной деревни, и дальше ты вольна делать, что хочешь. Договорились?
- Да какая тебе разница, с кем я сплю, - тоскливо спросила Картия, не поднимая голову от подушки, - ну в самом-то деле. Для кого и когда это имело какое-то значение? Ты все усложняешь, но если тебе угодно - усложняй. Хотя, если честно, мне было бы лучше иметь возможность отлежаться, а не тащиться через два дня по морозу, и дело не в твоем обществе... и все-таки, какая разница?
- Я не знаю. - честно признался Ваттье де Ридо, шеф Нильфгаардской разведки. - Что ты привязалась? Я не знаю. Но от этой мысли меня тошнит.
- Ну и дурак.
Картия пошевелилась, прислонившись виском к его плечу, устроилась удобнее.
И обхватила обеими руками.
- Как-то глупо всё вышло, пупсичек.
- А то. - согласился Ваттье, не поворачивая головы. - Старый дурак и дурища - чего еще ты ждала?
- Я вообще не ждала, - мрачно заметила Кантарелла, - и мне все еще кажется, что я не проснулась.

Пальцы накрыли лежащую на предплечье кисть Картии - шершавые, совсем не похожие на то, какими должны были бы быть холеные руки виконта. Они сидели так молча какое-то время, потом де Ридо сказал:
- Ты отвар-то выпей. Вот как тебя лечить, дуру такую? Кружки бьешь, горло не жалеешь…
- Отстань. Можно подумать, ты что-то в лечении соображаешь, поцеловал бы уже, хоть какой-то толк.
- Оиии! Я соображаю в лечении достаточно, чтобы понять, что поцелуи тут не работают.
Но к золотистой макушке Ваттье склонился охотно, да так и замер, спрятав лицо в светлых волосах.
- Хорошо. - зачем-то озвучил он после долгой паузы, и спохватился сорвавшегося с языка слова, но брать его обратно было поздно, поэтому он почти упрямо повторил тверже. - Хорошо, да. Вот так хорошо.
Девица ван Кантен осторожно вздохнула, что-то невразумительно рыкнула и устроилась верхом на виконте, не очень быстро, зато неотвратимо.
- Вот так - хорошо,  - резюмировала она, наклоняясь к его лицу, - лежи тихо, раз ты такой дурак. У меня кризис, я не понимаю, что происходит, и хочу какой-нибудь определенности. И еще - это полезно. А раз уж ты не даешь мне спать с “жирными нордлингами” - будь добр, предложи что-то взамен.

+4

44

- С ума сошла, - обреченно проговорил Ваттье, снизу вверх глядя на Картию.
И с печалью вынужден был признать, что с ума сошла не одна она. Будь он проклят, если сам понимал, что происходит - но, оказывается, оставались еще в мире вещи, противиться которым не желал даже упрямый виконт; и он не противился, отдаваясь на волю судьбы и нежных женских рук - знакомых и одновременно совсем чужих.
Все было иначе.
Ему казалось, что его тоже лихорадит - или его и правда била горячка, бес поймет; только тонкую рубашку он срывали с Картии дрожащими руками, и с той же дрожью прикасался к молочно-белой коже - и задыхался от прикосновения; и тогда дрожь по руке пробиралась в грудь, опускалась ниже и мир вокруг гас, лишь под веками билось алое и под ладонями скользил бархат кожи, но это - все, что сейчас было нужно. Сожаление и стыд - это вещи из какого-то другого мира, глупые, неуместные и раздражающие, как одежда на каждом из них; и от них, как и от одежды, надлежит избавиться прямо сейчас, а потом, возможно, надеть обратно вместе с нею.
Но потом.
Мир переворачивается, потом переворачивается еще раз - это точно болезнь, лихорадка, наваждение; и в бреду Ваттье кажется, что ему снова двадцать; что он молод, что в теле нет ни следа усталости, зато в нем бьется тяжелая, изнуряющая жажда, утолить которую может только дыхание Картии - и он пьет его с мягких губ, бесконечно долго, неотрывно, и никак не может насытиться. Он ищет облегчения - тонкая кожа за ушком, острые ключицы, ложбинка на груди; ниже, ниже, до трепещущего бедра - и нигде его не находит, но жажде отдается так же легко, как судьбе, и позволяет ей вести себя сквозь жаркую темноту.
Мир замирает ненадолго, будто бы на краю пропасти; вздрагивает раз, другой, третий.
И переворачивается снова.
Наверное, так нельзя. Наверное, ничего из этого нельзя - но она выгибается под ладонью, мимолетно касается плеча мягким золотом волос - и этого достаточно, чтобы потерять голову, и забыть о том, кто ты, где ты, сколько тебе лет и как ты тут очутился - одно ее движение, лишь только звук голоса рвет все путы разума, удерживающие тебя у кромки воды, и ты летишь в омут - жаркий, темный и манящий; сладко пахнущий будто бы и правда сдобой; идущий волнами - и Ваттье подхватывает их ритм, тягуче неспешный, изнывающе требовательный.
Иногда, сквозь пелену приятного беспамятства, ему вспоминается - или даже скорее что-то напоминает ему - как было прежде; но тень прошлого настолько мимолетна, что ему кажется, будто сознание шутит с ним дурные шутки. Это не та женщина - другая; живее, яростнее, ближе; он дышит вместе с ней, он дышит ею, и близость слишком далека, чтобы выразить все чувства, которые, оказывается, у Ваттье все-таки есть. Она - его, вот что главное; и сама мысль об этом дурманит сильнее всего остального - от нее срывает горло, от нее саднит в груди, от нее накрывает волной темного жара, уносящего всякую нежность.
Моя.
Моя - шепчет он в золотые волосы, и острые лопатки лезвиями упираются в грудь; он вкладывает это короткое слово в каждый жест, в каждое движение: моя - впиваются в мягкую кожу пальцы; моя - карминовым следом остается на тонкой шее. Моя - ударяется в грудь черный омут; моя - рвется хрипом из горла; моя - прокатываются по спине жаркие волны.
Моя, моя, моя.
Моя женщина.
Мое солнце.

+2

45

Картия не знала, чего ожидала, но точно не этого - если честно, она была совершенно уверена, что Ваттье де Ридо посмеется и отшутится, уложит ее обратно и так оставит. Она была к этому совершенно готова, потому что не имела ничего общего с Кантареллой, которую он знал, и, насколько успела узнать его сама Кантарелла, был весьма требователен к… качеству… женщин, оказывающихся в его постели.
Затем она была готова к тому, что у них до того всегда было и ничем не отличалось от прочих эротических историй, в которых она успела поучаствовать, и которые коллекционировала, как память о съеденных пирожных: те лучше, те хуже, эти примитивные, эти просто обычные, там бисквит жестковат, там масло горчит, а вот это весьма неплохо, но уже закончилось.
Это не имело к пирожным никакого отношения. Если честно, Картия не слишком-то поняла, что вообще случилось, что произошло между тем моментом, когда господин начальник имперской разведки чуть удивленно поднимал брови и тем, когда она уже отчаянно цеплялась за жесткий мех на постели и просила - умоляла - попеременно, то прекратить и пощадить ее, потому что она этого точно не выдержит, то не останавливаться никогда - потому что не переживет, если все кончится.
И не пережила бы, точно.
И не была уверена, что это - переживет.
Изысканные ласки? Да куда там - лихорадочно, жадно и неловко, вообще не понимая, что происходит, где сейчас руки, во что вцепляются ногти. Соленый привкус пота и крови: кажется, укусила слишком сильно. Щетина колючая - и когда только успел отрастить, изверг? - так что царапает, просто невыносимо царапает, так что она поначалу вцепляется в жесткие черные волосы, но потом - да плевать уже - подается назад, вжимаясь в него всё сильнее..
Пусть царапает, в самом деле.
Пальцы быстро разжимаются: помнится, еще в ранней юности она удивлялась, почему подруги говорят о сведенных пальцах, у нее вечно слабели руки, да так, что платка не удержать, если было бы надо, и потому - находись сейчас Картия в другом положении, Ваттье всё равно не похвастаться бы исцарапанной спиной.
Видимо, ей придется, потому что он совершенно безжалостен, и это…
- ...хорошо. Хорошо, - твердит она вполголоса, как иные бредят, - вот так хорошо. Продолжай.
И в конце умолкает окончательно, побежденная волнами слабости, накатывающими и отступающими, снова, снова, еще раз, когда кажется, что больше уже невозможно, и вцепиться бы во что-нибудь, чтобы это пережить, но ладони бессильно скользят по шкуре, брошенной на кровать, и Картия падает сверху.
И всё, что она могла бы сказать, остается непроизнесенным, но это ненадолго - сейчас, еще немного, вдохнуть, выдохнуть, подождать, пока пройдет не ко времени приставший кашель, а потом сесть, неловко поджимая ноги.
Обе ладони на грудь - и пусть ложится: Кантарелла мечтательно зажмурилась, наклоняясь.
- Я знаю, - сказала она, - ты скучал.
Помолчала, опускаясь ниже, и добавила:
- Я тоже.

+1

46

Прежде, чем задохнуться окончательно, Ваттье успел подумать, что "скучал" - это совсем не то слово.
А потом думать он перестал.

Щедрость благодарного нордлинга де Ридо оценил, когда наконец развязал мешки с провизией: барон Рудольф не поскупился, отдав "чародеям", кажется, восьмую часть своего стола - тут были и мясо, и фрукты, и вино, от которого Ваттье снисходительно кривился, но которое северяне почитали превосходным - ну, да что уж там, чем богаты.
Есть хотелось зверски.
Крепость же слова нордлинга нильфгаардец оценил на исходе второго дня, проведенного в благостном уединении: вопреки опасениям де Ридо, их не беспокоили, а вынужденное отшельничество постепенно начинало походить на отдых, о котором шеф нильфгаардской разведки давно мечтал, но так и не увидел, если не считать года в карцере, конечно. Зато на почтительном отдалении от охотничьей сторожки ежедневно возникали небольшие посылки от хозяина этих земель: спасителей супруги барона заботливо снабдили ворохом подушек, лоханью, металлическим зеркальцем - Ваттье насмешливо покривил губы при виде этого предмета деревенской роскоши - и набором гребней, предназначавшихся, очевидно, Картии; виконту досталась бритва, сопровождавшаяся нервной запиской: барон, впервые увидевший "мастера Истредда" основательно заросшим, не был уверен, что бритье не мешает посвящению, но взял на себя смелость предложить чародею сей ценный предмет.
Ваттье позубоскалил, но бритвой воспользовался.
Вечера приобрели атмосферу расслабленности: водрузив Картию на гору подушек, шеф имперской разведки увлеченно травил байки, достаточно безобидные, чтобы не заработать ему новый срок в карцере, и достаточно веселые, чтобы развлечь выздоравливающую Кантареллу; в перерывах пил вино, закусывал яблоками, и одевался ровно настолько, чтобы прикрытый срам в любой момент было несложно открыть, потому что истории виконта никогда не развлекали долго.
Аккуратно снимая Картию с ее мягкого насеста, Ваттье тосковал по халату, но халатов барон не прислал.
- Ты похудела, - упрекал виконт Кантареллу, придерживая ее за талию одной рукой и лениво разбирая шнуровку ее рубашки другой, - я протестую. Это разве сладкая плюшечка? Это туссентский профитроль.
Суть работы шпиона всегда состояла в умении пользоваться моментом, и сейчас де Ридо выжимал из него все.
Наружу Ваттье выбирался изредка и нехотя, только для того, чтобы задать корму лошади и проверить, не прислал ли барон очередной подарочек - так было и в тот день, когда он, по заведенному недавно обыкновению поднявшись из постели за полдень, лениво выполз на свет Великого Солнца, дабы вместо горы подушек обнаружить неподалеку от дома небритого лирийского мужика.
- А где Фиона? - чуть растерянно спросил барон Итре.
- А хера вы здесь делаете? - на хорошем темерском поинтересовался Ваттье.
Чуть поодаль флегматично потряхивала ушами вороная лошадь барона.
- Я хочу видеть Фиону. Остановите свое посвящение.
- А я - винокурню, казну Темерии и зерриканского скакуна. Мы тут делимся несбыточными мечтами, я же правильно понял? - сам вид рожи барона удивительно легко выводил обычно благостного де Ридо из себя, и держать эмоции в себе виконт не собирался.
Барон Итре, явно не расположенный к игре в витеватые оскорбления, мрачно молчал. Ваттье вздохнул.
- Идите, ради всего святого, - устало пожелал он, надевая на себя личину "мастера Истредда", - пока я вас тут не испепелил.
- Не уйду, - выпятил подбородок упертый нордлинг, - и знайте, что если я погибну, то приму смерть во имя любви!
Нечасто Ваттье случалось не находить слов, и ощущение это было несколько даже пугающим: шеф развдки долго молчал, разглядывая собеседника, потом поднял руку, будто желал что-то сказать, но передумал, руку опустил и молчал еще какое-то время.
- Простите, - наконец вкрадчиво уточнил де Ридо, - но вы что, идиот?
- Я намереваюсь сделать ей предложение.
- А, ну я так и думал. Солнышко, - позвал Ваттье, оборачиваясь к дому, - солнышко, накинь что-нибудь и иди сюда, пожалуйста. Тут господин идиот предлагает тебе стать госпожой идиот. Решите это как-то между собой?

Отредактировано Ваттье де Ридо (10.07.2017 19:39)

+3

47

- И кому я должна быть благодарна за свою худобу? - ворчала Кантарелла, вспоминала несколько альтернативных значений фразы “булочка со сливками” и “профитроль”, густо краснела и предпочитала на вопрос о том, почему, не отвечать. Синяки расплывались, цвели всеми цветами радуги и желтели, постепенно исчезая. Если бы не они и не кашель - было бы совсем хорошо.
Если, конечно, исключить ощущение неотвратимой конечности счастья.
С другой стороны, и то неплохо, учитывая, как всё это начиналось. Сейчас Картия бессовестно засыпала под несомненно увлекательные истории Ваттье, не потому, что было скучно, а потому что… ну, было хорошо.
Так, что даже странно.
Халата ей тоже не хватало, зато она приноровилась неожиданно сдергивать с господина де Ридо простыню, когда он думал, что ее достаточно, чтобы прикрыться. И открыла, что байки о восхитительном агенте Ваттье Насмешнике - в отличие от жалоб на императора, весьма смешные и познавательные - можно прерывать, если вдруг затянулось… но затягивалось редко.
Зеркальцу Кантарелла радовалась, как родному, Ваттье, может, и усмехался снисходительно, ну так ему было не понять, что чувствует женщина, неспособная посмотреть на собственную прическу. Не то, чтобы зрелище ее обрадовало.
Да и плевать.

Девица ван Кантен выползла из-под одеяла, недовольно жмурясь на солнечный луч, который единственным пробивался сквозь закрывающий окно дощатый щит, и падал аккурат ей на лицо. Собственно, он ее и разбудил, а  голос зовущего ее с улицы виконта она услышала чуть позже, когда пыталась найти под кроватью ту льняную рубашку с чужого плеча, которая в последнее время служила ей бельём. Услышь кто-нибудь то, что Картия непрерывно при этом говорила, мог бы назвать очаровательным лепетом.
До того, как разберет слова.
- Ты свихнулся на старости лет, - снег на крыльце скрипнул. Недовольная Кантарелла оглядела представшую ее глазам картину - между прочим, погода была прекрасная, именно так северная зима, которую она так любила. Снег на солнце переливался так, что глазам больно, по еловым веткам прыгали снегири, и прямо в полушаге от нее один опустился на перила. Тут бы сходить внутрь за ветчиной для птички, но вместо этого нужно разбираться, что за чушь несет Великий и Ужасный.
- А ты что, собрался делать мне предложение? - Картия звонко чихнула в одеяло. Поразительно, как быстро они не просто нашли общий язык, но и выяснили, что язык этот весьма ядовит, и потому нет смысла обижаться. Нет, она заметила нордлинга, хоть и не сразу - день оказался слишком ярким с непривычки, но удержаться было никак нельзя, - барон? Что вы здесь делаете?
- Я здесь, чтобы спасти вас, - хмуро заявил Итре. Хорош был, черт, и если бы не тот, с которым он ни в какое сравнение не шел, может, у барона были бы шансы. На пару ночей, -  Фиона, я вас умоляю, прервите посвящение. Зачем вам это? Вы достойны лучшего. Вы можете быть моей женой!
Девица ван Кантен недоуменно воззрилась на барона, пару раз хлопнула длинными золотыми ресницами и ничего не сказала. В наступившей тишине звонко тенькнула какая-то не совсем нормальная синица.
- Могу, - наконец сформулировала она не совсем вежливо, но честно, - но не хочу. Я чародейка.
- Но вам нет необходимости вести такую недостойную жизнь…
Вообще, как человек, несправедливо изгнанный из alma mater, диплома не получивший и к цеху себя не причисляющий, обычно Кантарелла наплевательски относилась к любым направленным на чародеев инсинуациям, но тут даже она несколько подобралась.
- Это в каком смысле?
- В том смысле, что вам больше не надо будет блудить на чародейских сборищах, и…
Картия шмыгнула носом, подобрала полы рубашки, одеяло и по колено в снегу решительно двинулась в сторону нордлинга.
- Пупсичек, можно я его в жабу превращу?

+2

48

- Хоть в гуляш, - безразлично откликнулся "пупсичек", наблюдавший за тем, как бравый нордлинг нерешительно пятится от надвигающейся на него чародейки, что едва доставала барону макушкой до носа, - главное, быстро, здесь дьявольски холодно.
Барон Итре, похоже, ожидал несколько иной реакции на свое предложение, и Ваттье с мстительным злорадством наблюдал за тем, как лицо северянина принимает выражение крайне недоуменное и почти жалобное - видимо, перспектива брака с уважаемым феодалом вроде него самому барону представлялась столь заманчивой, что отказ в качестве ответа он не рассматривал.
- Госпожа Фиона, - расстроенно бормотал северянин, - вы будете баронессой...
На это можно было глядеть бесконечно, но у Ваттье в распоряжении, увы, не было бесконечности, поэтому виконт только вздохнул и напустил на себя снисходительный вид.
- Убирайтесь, - добродушно порекомендовал он незваному гостю, - имейте мужество принять отказ.
Барон метнул в сторону "мастера Истредда" внезапно яростный взгляд, и вот в это мгновение Ваттье со свойственной ему проницательностью понял, что дело добром не закончится: на оппонента северянин глядел с той неприязнью, что не ограничивается просто словесными оскорблениями.
- Мастер Истредд, - сухо высказался нордлинг, - я благодарен вам за жизнь племянницы. Однако...
Де Ридо чуть приподнял брови, наблюдая за тем, как неспешно барон достает меч из ножен.
- ...я вынужден требовать от вас оставить госпожу Фиону в покое.
- Что? - уточнил Ваттье.
- Это ваше тлетворное влияние не дает ей свободы. Вы хороший человек, мастер Истредд, я не хотел бы причинять вам вреда. Уходите сами.
- Баронессой? - Картия явно пребывала в ином плане и интересовалась другими вещами, а потому последнее предложение гостя проигнорировала, - какое щедрое предложение, просто с ума сойти. Дайте только вещи соберу, или нет, побегу босиком! Вот сейчас брошу всё, магию, могущество, свободу, открытые платья, путешествия… и побежала! Может, что-нибудь захватить по дороге? Езжайте-ка вы отсюда поскорее, барон Итре, вы хороший человек... я бы не хотела причинить вам вреда.
Барон Итре наверняка был хорошим человеком - потому что по разумению Ваттье, хороший человек умным быть не мог, а нордлинг повел себя как самый настоящий дурак: он пошевелился; причем пошевелился плохо - так двигаются, когда собираются ударить, вот этим текучим движением перекатываясь с опорной ноги на ведущую, и судя по тому, каким отработанным в исполнении северянина выглядел этот шаг, барон был не только хорошим человеком, но и неплохим бойцом.
Вот только Ваттье не собирался с ним биться.
Спрятанный в рукаве стилет легко скользнул в ладонь, и, возблагодарив свою предусмотрительность, не позволявшую шефу разведки даже лошадей покормить безоружным, да Ридо тоже шагнул вперед.
И ударил.
Его удар оказался быстрее, точнее, и - что немаловажно - неожиданнее; и второго шага барон Итре не сделал: с коротким хрипом он осел на снег, и Ваттье оказался за спиной у поверженного нордлинга будто по волшебству.
Должна же, право слово, в "мастере Истредде" была быть хоть капля волшебства.
- Мне очень жаль. - соврал де Ридо, даже не пытаясь добавить искренности в голос. - Но там во имя магии и всего такого...
Картия охнула.
Что бы такое она ни собиралась сделать с бароном, стилет в печень определенно не входил в ее планы, и вообще убийства она не любила, к тому же, не была уверена, что всё именно настолько было плохо, чтобы…
- Ваттье, какого... - стремительно вылетело у нее, и вот в этот момент Кантарелла с печалью осознала, что теперь шансов у Итре нет.
Грустно, что все заканчивается именно так, но в любом случае она не смогла бы вылечить несчастного, даже если бы хотела. Шутки шутками, но мастера Истредда здесь не было.
- Никакого, - сухо ответил де Ридо, вытиравший стилет о рукав куртки, - помоги затащить его в дом, а потом собирайся. Закончился наш отпуск.

Отредактировано Ваттье де Ридо (25.07.2017 18:03)

+2

49

Картия молча воззрилась на труп, потом на Ваттье - сплела было пальцы, вдыхая морозный воздух, но выдохнула и распустила узел заклинания - чтобы тут же завязать другой. Начиналось-то, может, всё смешно, да закончилось так себе - и если бы барон Итре пал в погоне за проклятыми нильфами, вряд ли бы она расстроилась, или задумалась об этом вообще, но барон Итре пришел совсем не за смертью, и…
Нелепо как-то вышло.
Тело барона приподнялось над землей и медленно поплыло в сугробы за домом.
- Вредно тебе тяжелое таскать, - тихо сказала Кантарелла.

Если бы у нее был выбор, хоть какой-то, остались бы еще на пару дней - а теперь снова бежать, прямо вот в эту северную зиму, хорошо что лошадей теперь две. Картия ругалась про себя и клялась вплотную заняться телепортацией, вот как только выдастся свободная минута, потому что ну невозможно так существовать дальше, и способность сократить себе настолько некомфортный путь должна стоить любого риска. Любого.
Однако сейчас она делать это побаивалась. Может, потому что не одна. Так что молча оделась, собрала сумку и устроилась в седле: это был один из немногих раз в ее жизни, когда перед оставшимися за спиной людьми было очень, очень стыдно.
Барон-то - гуль с ним - только сестра его явно рада не будет.
- Надеюсь, мастер Истредд - настоящий - не узнает об этой истории, - задумчиво сказала она в меховой воротник, когда оба беглеца уже достигли опушки леса, - а если и да, то без имен.
Можно подумать, что Картия впечатлялась легендами о мстительности северных чародеев, если бы совершенно точно не знала, что южные страдали тем же самым. Если у тебя в запасе много десятков лет, то можно позволить себе выделить приличное время на методичное преследование неугодных.
Да только ей ли привыкать.

- Я не хочу, - Кантарелла упрямо шмыгнула носом - как ребенок, понимающий, что от этого ничего не изменится, но всё равно спорящий, она сжимала поводья под покосившимся дорожным указателем. Колеи на развилке уходили в разные стороны.
Будто в какой-нибудь дурацкой сказке.
- Я не хочу.
На доске с криво намалеванными буквами тенькала синица.
Вот у кого было всё хорошо.
Мы больше не встретимся, тоскливо думала чародейка, забыв, что Ваттье ее мыслей не слышит - он не может, и это только усиливает вот этот тоскливый страх, медленно перерастающий в безмолвную панику.
Он не слышит ее мыслей, его время с каждым годом уходит, и Картия не может себе позволить спокойно уйти, зная, что через пять - десять - двадцать лет судьба сведет снова. Он не…
- Я не хочу, не хочу, нет, я никуда не пойду, - твердит она, в носу щиплет, и, смотри Картия со стороны, сама себя облила бы презрением, а сейчас торопливо твердит, - я с тобой поеду. Пожалуйста. Я знаю, что будет. Ну и что.
Я прошу тебя.
Пожалуйста.

Его дорога издевательски исчезала за холмом.

+4

50

- Пожалуйста, - устало сказал Ваттье, - не усложняй и без того сложное.
Большую часть дороги он молчал - вовсе не оттого, что его из-за убийства лирийского барона мучила - несуществующая - совесть: просто возвращение к привычному образу жизни требовало возвращения к привычному образу мышления, и сейчас разум Ваттье был занят думами о работе.
Он размышлял, кроме всего прочего, о том, что настоящему мастеру Истредду как раз стоит узнать об их приключениях - хотя бы для того, чтобы грамотно планировать маршрут своих путешествий, четко представляя, где его могут попытаться убить из кровной мести. Сколько бы де Ридо ни ворчал на Кадваля, информатором тот был ценным, и потерять его из-за собственной же дурости было бы крайне обидно.
Он размышлял о том, что Гвынвор к этому моменту наверняка нашел покинутый перевалочный пункт вместе с трупами всех своих бывших коллег и, не обнаружив среди них начальника, поставил на уши половину разведки, поэтому к своим стоило поспешить, пока те не сочли его похищенным или - что еще хуже - предателем.
Он размышлял о том, что возвращение в империю с пустыми руками станет, на первый взгляд, очередным досадным промахом шефа разведки, свидетельствующим, быть может, о потере хватки - и Эмгыр наверняка не удержится от язвительных комментариев в личной беседе, а какие выводя для себя сделает - только императору и известно.
И еще он думал о том, что тоже не хочет; почти ничего из грядущего - но готов встретить его лицом к лицу просто ради призрачной надежды на то, что все образуется. Чародеи в уме ворочали десятилетиями - они умели выжидать; а де Ридо, в распоряжении которого не было веков, умел планировать, и кому, как ни ему было знать, что самые важные вещи меняются не за десятилетия. Самые важные вещи происходят внезапно и в одночасье - такие, как государственные переворот; как объявление войны или ночевка в заброшенном охотничьем домике посреди полной врагов чужой страны.
- Послушай, - сказал он.
И спешился.
Барона хватятся к исходу дня, по их следу пойдут через несколько часов - хорошая фора; если будет умной девочкой, то успеет уехать далеко, а Кантарелла всегда была умной девочкой.
- Послушай, - повторил Ваттье, стягивая с рук перчатки, - сейчас в империю тебе возвращаться опасно и совершенно бессмыслено - тебя арестуют, едва поняв, кто ты такая, и я приказ об этом я вынужден буду отдать сам. Поэтому пожалуйста, уезжай пока в безопасное место, а когда придет время - я найду тебя. Я придумаю, что можно с этим сделать, и найду тебя - не так, как в этот раз, естественно. Все будет иначе. Я обещаю, и как залог моих слов - возьми.
На протянутой Картии ладони де Ридо лежал массивный перстень с резным сапфиром - черный ворон распахивал крылья на фоне Великого Солнца.
- Этот перстень мне вручил лично император. - после паузы пояснил Ваттье. - Он мне весьма дорог, поэтому, пожалуйста, сохрани его невредимым до момента нашей встречи. Хорошо?
Он не слышал ее мыслей - он не был чародеем, да и, по мнению некоторых, человек из него тоже выходил посредственный - но сейчас, будто прочитав их, осторожно  вложил в маленькую ладошку украшение, заставил Картию сжать кулак, накрывая тонкие пальцы своими - обветренными и узловатыми - и твердо произнес:
- Мы встретимся. Клянусь именем императора.
Поцелуй вышел тяжелым и веским, как виконтская печать.

+1


Вы здесь » Ведьмак: Меньшее Зло » Завершенные эпизоды » [01.1269] Сколько веревочке ни виться


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC